Предисловие

С Сергеем Алексеевичем я познакомился за бильярдным столом, и это единственное обстоятельство моей биографии, которым я доволен без оговорок.

Было это в пятом году, в Новороссийске, в бильярдной у вокзала, где по вечерам играли на деньги. Я тогда этим жил. Слово «катала» я не люблю, но другого нет: человек приходит в чужой клуб, проигрывает первую партию по маленькой, вторую тоже, на третьей ставка растёт, и тогда он вдруг начинает забивать. В этой профессии главное не кий. Главное — понять за две партии, сколько у человека в кармане и сколько он готов из него отдать, чтобы не выглядеть дураком.

Ему я сыграл наоборот: первые две выиграл, обе в один шар. Так играют с тем, кто считает себя игроком: проигрыш в шар его не пугает, а злит, и ставку на третьей он поднимает сам.

С ним я ошибся на обе цифры. Он проиграл мне и третью, спокойно заплатил, а потом, вместо того чтобы обидеться или уйти, положил кий на сукно и спросил:

— Вы ведь первые две выиграли нарочно, с перевесом в один шар?

Я сказал, что не понимаю, о чём он.

— Понимаете, — сказал он. — Я вас, между прочим, искал. Я открываю бильярдную и собираю столы по вашей книжке.

Он достал из сумки распечатку, затёртую на сгибах, и я узнал свои главы.

Книжку — первую редакцию «Бильярда от А до Я» — я написал за пару лет до того, сам, для своих: про игру, про столы, про то, как их собирать и как на них зарабатывать. Она ходила по форумам в файлах, без обложки, и мне не приходило в голову, что по ней кто-то будет всерьёз что-то собирать. Он собирал. На полях стояли его вопросы карандашом — «почему воск, а не шпаклёвка?», «от центра или от угла?» — и в двух местах было написано: «Рабочие поняли наоборот».

— Покажете руками? — спросил он. — Я заплачу больше, чем вы с меня сейчас взяли.

Я съездил к нему, показал руками, а дома переписал три главы по его вопросам. Книга от этого стала лучше, и мне было неприятно, что лучше её сделал не я, а двое рабочих, которые видели бильярд по телевизору, и человек с карандашом.

Потом, когда его бильярдная закрылась, мы надолго потерялись, как теряются люди, у которых общее дело закончилось раньше, чем дружба успела начаться.

В семнадцатом году я нашёл его сам. Его бюро к тому времени делало сайты, рекламу и книги для людей посерьёзнее меня, но я пришёл как заказчик, с деньгами и со своей старой рукописью. Бюро делало мне переиздание интернет-книги «Бильярд от А до Я» — большую, красивую, с фотографиями, анимацией траекторий и разделом про историю русской пирамиды. Рабочие версии сайта датированы октябрём восемнадцатого. Работу сдали в срок, а через неделю он позвонил.

— Вы всё ещё играете? — спросил он вместо «здравствуйте». — Или теперь только пишете?

Мы играем по пятницам девятый год. Клуб на набережной, второй стол от окна, русская пирамида до восьми шаров. Из окна видно бухту, краны зернового терминала и танкеры на рейде, которые стоят там всегда, как будто их нарисовали. Маркёр в клубе за эти годы сменился трижды, лампы над столами — один раз, сукно на нашем столе — четыре. Каждый раз, когда перетягивают сукно, Фаз подходит, проводит ладонью от центра к углу и молча кивает, и маркёр делает вид, что ему всё равно. Играем примерно одинаково, и, кажется, на этом всё и держится. Дружбой я бы это не назвал: за двадцать лет мы так и не перешли на «ты». За столом на «ты» переходят те, кто играет на деньги, а мы с ним на деньги сыграли один раз, в пятом году, и обоим хватило.

Зато он рассказывает.

Между ударами. Обходит стол, примеряется, отставляет кий, заходит с другой стороны, и история тем временем дозревает. Бьёт, мажет, говорит: «Вот примерно так было и с тем клиентом», — и продолжает с того же места.

Такие истории обычно рассказывают на кухне. Но на кухне есть пауза, в которой человек думает, что сказать дальше, и девать её некуда: её заполняют рюмкой, и к третьей паузе история уже не та. У бильярдного стола эта пауза занята ударом. Пока человек целится, он молчит, и никто его не торопит, потому что торопить целящегося — последнее дело. Встаёт он от сукна уже с готовой фразой.

Он директор Федерального бюро креатива — небольшой, но очень гордой конторы, как он говорил в четырнадцатом году. С тех пор у конторы появились шесть представительств, а гордости меньше не стало.

Про слово «федеральное» в названии он рассказывает охотно, и версий у него несколько. Правдивая, по его же признанию, самая короткая и самая неудобная.

В переговорной головного офиса висит постер: двое в плащах, фонарь, зеленоватая мгла и надпись «CREATIVE IS OUT THERE». Первые года полтора я считал, что это шутка для своих.

Записываю я за ним, как выяснилось, не один. Писать он умеет и сам: начинал копирайтером, печатает вслепую быстрее, чем я думаю, и однажды при мне за час сделал то, на что у меня ушёл бы вечер. Но днём он не пишет, а диктует. Тексты, письма, задачи — вслух, на ходу, в трубку, в спину уходящему сотруднику. Фраза, по его словам, не готова, пока её кто-нибудь не услышал. В бюро за ним записывают трое, посменно и не сговариваясь, и каждая своё. С этим он, по-моему, и в пятом году ко мне пришёл: ему мало было книжки, ему нужен был человек, которого можно переспросить вслух.

Я, выходит, четвёртый. Моя смена — пятница, и мне достались не задачи и не цифры, а всё остальное.

А по ночам он пишет сам. Руками, молча, никому не показывая. Что именно, я не спросил ни разу и много лет считал это тактом.

С третьего года пятниц я начал записывать не по памяти, а сразу, в заметки телефона, пока он мелит кий. Сказать об этом вслух было неловко, скрывать тоже, и я решил, что он не замечает. Человеку, который двадцать лет читал чужие руки над сукном, такое решение не делает чести.

Он замечал. Но это последняя история в книге, и в ней я выгляжу хуже всех.

Записал я далеко не всё. Часть историй рассказывалась под таким соусом, что печатать их не стоит ни ему, ни мне. Часть я не понял. Часть, подозреваю, он сочинил прямо у стола, чтобы объяснить, почему промазал. Кое-что я проверял: звонил людям, которых он называл, открывал сайты, которые он упоминал, листал старые страницы бюро во ВКонтакте. Сайты открывались. Люди, как правило, рассказывали ту же историю, только в ней они выглядели лучше. Где он говорит у стола, я так и пишу — с ударами и мелом. Где пересказываю то, что видел сам или узнал от его людей, пишу как умею.

Книг про рекламу мне раньше попадалось два сорта. В одних гений придумывает слоган в четыре утра и меняет мир. В других циник продаёт людям ненужное и страдает об этом в дорогих интерьерах. Ни в одной я не видел людей, которые в понедельник доводят до сдачи то, что придумано в пятницу, при том что заказчик за выходные передумал дважды, а курс рубля — трижды.

В этой их будет много.

А в тот вечер, в пятом году, когда я уже спрятал его деньги и собрался уходить, он протянул мне руку через стол.

— Фаз, — сказал он. — Все так зовут. Ваш удар.

Я разбил. Четвёртую мы играли уже не на деньги и не доиграли: на шестом ударе нас позвали к соседнему столу рассудить спор о ставке, а когда мы вернулись, маркёр гасил свет. Шары остались лежать, где легли. Счёт в той партии никто так и не записал.