Часть третья. Управление
Челябинск
Первую анимацию Гоша сделал за девять дней и показывал её комбинату по видеосвязи, с экрана переговорной в Новороссийске.
Комбинату в ноябре двадцать первого года исполнялось восемьдесят лет. Его заложили в сорок первом, на голом поле за городом, куда из эшелонов выгружали эвакуированное оборудование. К юбилею комбинат заказал у ФБК юбилейный знак, фирменный стиль на год празднования и анимацию: заставку для экранов в проходной, для городского телевидения и для торжественного собрания во Дворце культуры, на котором будут губернатор, ветераны и трансляция на все цеха. Строчку из техзадания, ради которой всё затевалось, Людмила Аркадьевна, директор по коммуникациям, написала сама и подчеркнула: «Сталь, которая движется».
Гоша понял это буквально. На экране из темноты выкатывалась капля расплавленного металла, растекалась, собиралась в цифру «80», цифра дышала, переливалась, по ней бежали отражения невидимых ламп. Металл был серебристый, текучий, послушный, как в хорошей рекламе дорогих часов. Гоша, пока шёл ролик, медленно крутился на стуле: он всегда так делал, когда был собой доволен.
Ролик кончился. На том конце, в зале заседаний комбината, было человек восемь. Людмила Аркадьевна сказала, что красиво. Заместитель генерального сказал, что современно. Потом в кадр наклонился пожилой человек в пиджаке, надетом поверх свитера, и сказал:
— Это ртуть.
— Простите? — сказал Гоша.
— Это ртуть, молодой человек. Сталь так не течёт.
Это был Рашид Ханифович, начальник электросталеплавильного цеха. Тридцать один год на комбинате, из них девятнадцать — в этом цеху. Его позвали на просмотр из вежливости, потому что юбилей, а он, как выяснилось, единственный в зале видел сталь не на картинке.
— А как она течёт? — спросил Гоша.
Рашид Ханифович подумал.
— Приезжайте, — сказал он. — Покажу.
Гоша перестал крутиться.
* * *
Ехали машиной. После двадцатого года Фаз почти перестал летать: самолёт стал для него местом, где нельзя ничего сделать, кроме как ждать, а за рулём он хотя бы думал. От Новороссийска до Челябинска две тысячи четыреста километров. Гоша двое суток сидел справа с ноутбуком на коленях и переделывал ртуть то в мёд, то в лаву из фильма про вулкан, и каждый раз Фаз, не отрываясь от дороги, говорил: «Не знаю. Он же сказал — покажет».
Под Челябинском у их машины начал подозрительно стучать подшипник. Екатеринбургское представительство за ночь пригнало им свой гелик, двести километров ровной дороги, берёзы и озёра, а машину забрало в сервис. Гоша спросил, почему на Урале такая плоская земля, если это горы. Фаз сказал, что горы тут были, просто давно, и их тоже кто-то переплавил.
* * *
На комбинате их сначала отправили на инструктаж.
Инструктаж читала женщина с голосом, которым можно было бы останавливать поезда. Она выдала им огнестойкие куртки, каски со щитками, ботинки на два размера больше и очки с синими стёклами на резинке.
— Очки не снимать, — сказала она. — Ни на секунду. Что бы вам ни показалось.
— А что может показаться? — спросил Гоша.
— Что без них лучше видно, — сказала она и подписала им пропуска.
Рашид Ханифович ждал у входа в цех. Без пиджака, в такой же куртке, только старой, прожжённой в трёх местах на рукаве, он выглядел моложе лет на десять и выше на полголовы.
Цех был размером с вокзал, если бы вокзал строили для поездов высотой в пять этажей. Наверху ходили краны. Пол под ногами мелко дрожал: дрожь шла от печи, которая стояла в дальнем конце и гудела так, что разговаривать можно было только криком на ухо. Пахло горелым железом и чем-то кислым, чего Гоша не смог определить и потом три дня чувствовал в машине.
— Через двенадцать минут выпуск! — крикнул Рашид Ханифович. — Стойте здесь! Ближе нельзя!
Здесь — это было метров тридцать. Гоша решил, что далеко.
Через двенадцать минут печь наклонилась, и он понял, что не далеко.
* * *
Жар пришёл раньше света. Он ударил в лицо через щиток, как будто открыли дверцу духовки размером с дом, и Гоша сделал шаг назад, не успев подумать. Потом по жёлобу пошла сталь.
Она была не серебряная. Это первое, что он увидел и что потом объяснял в бюро неделю. Сквозь синее стекло она была ярко-оранжевая, с жёлтой сердцевиной, и у неё были края. Вода не имеет краёв, она растекается. Ртуть собирается в шарики. А эта шла толстой тяжёлой струёй, как канат, который кто-то медленно разматывает с огромной катушки, и струя покачивалась. Не плескалась — покачивалась, лениво, из стороны в сторону, будто ей было всё равно, куда падать. Над струёй летели искры, не вверх, а в стороны, длинными дугами. Сверху по ней плыла тёмная корка шлака, рвалась и снова стягивалась. Внизу, в ковше, металл не плескался, а поднимался, как тесто.
Звука не было. Вернее, звук был такой, что его перестаёшь слышать через несколько секунд, и остаётся только дрожь в ногах.
Гоша смотрел и не моргал. Потом он сделал то, что сделал бы любой дизайнер, которому сказали, что без очков лучше видно: поднял очки на лоб. На одну секунду. Посмотреть, какой у неё настоящий цвет.
Настоящего цвета он не увидел. Он увидел белое. Не свет, а белое, без формы и без краёв, и в ту же секунду на глаза ему легла ладонь в толстой брезентовой рукавице.
Рашид Ханифович стоял рядом и держал руку у Гоши на лице, пока Гоша на ощупь не опустил очки обратно. Тогда он убрал руку и снова стал смотреть на ковш, как будто ничего не случилось.
После этого они простояли ещё восемь минут, до конца выпуска, и никто из троих не произнёс ни слова.
* * *
В бытовке, где пахло мокрыми куртками и чаем, Гоша первым делом спросил:
— А какой у неё цвет на самом деле?
— Нет у неё на самом деле, — сказал Рашид Ханифович. — У неё температура. Цвет — это как температура выглядит. Тысяча шестьсот — белая, глазами не смотри. Тысяча двести — жёлтая. Тысяча — оранжевая. Девятьсот — светло-красная. Восемьсот — вишнёвая, тут катать уже заканчивают. Семьсот пятьдесят — тёмно-вишнёвая. Потом серая, и всё, остыла. Сталевар по цвету видит, сколько градусов, раньше любого прибора. Прибор у нас, конечно, есть. Но прибор — это потом.
Гоша записывал в телефон.
— А почему очки синие?
— Кобальт, — сказал Рашид Ханифович. — Синее стекло режет лишний свет. Без него сталевар за год без глаз. С ним видишь, что делается в ванне: где шлак, где металл, кипит или нет. Мы через это стекло на огонь смотрим восемьдесят лет. Мой дед смотрел, когда тут ещё крыши не было.
Он отпил чай и добавил:
— А у вас в мультике сталь как будто никто не варил. Сама пришла и сама красивая. Так не бывает. Её варят. Она тяжёлая. Она не хочет. Её заставляют.
Фаз за всё это время сказал только одно: попросил у Рашида Ханифовича разрешения забрать очки. Тот махнул рукой: бери, их у нас ящик.
* * *
Вторую анимацию Гоша делал три недели и все три недели не крутился на стуле. Максим, который заходил к нему по утрам, говорил, что это пугает сильнее, чем если бы Гоша запел.
Ртути больше не было. Ролик начинался с темноты и с дрожи: камера чуть-чуть тряслась, как пол в цехе. Потом по тёмному экрану шла струя — тяжёлая, с краями, покачивающаяся, с искрами, летящими в стороны дугами, и с коркой шлака, которая рвалась и стягивалась. Струя падала в невидимую форму, и из формы поднималась цифра «80». Сначала белая, такая, что смотреть было неприятно. Потом жёлтая. Оранжевая. Светло-красная. Вишнёвая. Тёмно-вишнёвая. Серая. На сером металле проступала надпись, и всё.
Двадцать четыре секунды. Цвета Гоша выставлял по таблице Рашида Ханифовича, переснятой в бытовке на телефон.
Фирменный стиль тоже пришлось переделать. У комбината был синий цвет, оставшийся от логотипа шестидесятых: им были выкрашены проходная, автобусы и обложки годовых отчётов. Никто уже не помнил, почему синий, и в техзадании была осторожная строчка «рассмотреть возможность освежить цветовую гамму». Гоша её не освежил. Он поднёс к монитору кобальтовые очки, долго смотрел через них на белый лист и чуть сдвинул корпоративный синий к фиолетовому. Его никто об этом не просил.
В брендбуке на странице с цветами он написал одну строчку: «Синий кобальтовый. Цвет стекла, через которое на комбинате восемьдесят лет смотрят на огонь».
* * *
Показ снова был по видеосвязи. В зале заседаний на этот раз сидело человек двадцать: слух о мультике, который забраковал Рашид Ханифович, разошёлся по комбинату.
Ролик шёл двадцать четыре секунды. Когда он кончился, все в зале посмотрели на Рашида Ханифовича.
— Назад, — сказал он.
Людмила Аркадьевна отмотала.
— Стоп. Вот здесь.
На экране стояла цифра «80» вишнёвого цвета.
— Восемьсот, — сказал Рашид Ханифович. — Докатали.
— Это значит «да»? — осторожно спросила Людмила Аркадьевна.
— Это значит, что он её видел, — сказал Рашид Ханифович.
Брендбук комбинат принял не весь. Через неделю он вернулся с одной правкой от руки, синей ручкой, на странице с цветами: «Цвет — прежний. Пояснение убрать». Людмила Аркадьевна позвонила сама и долго извинялась.
Генеральный, по её словам, полчаса просидел над этой страницей. Потом сказал, что прежним синим выкрашены проходная, заборы, сорок автобусов и шестьдесят лет годовых отчётов, и перекрашивать это к юбилею он не будет, а два почти одинаковых синих в одном городе люди примут за ошибку. И что стекло — это цех. А комбинат — это ещё бухгалтерия, столовая, детский лагерь и заводоуправление, и половина его людей огня в жизни не видела.
— Такую разницу на автобусе никто не различит, — сказал Гоша.
— Значит, и спорить не о чем, — сказал Фаз.
Цвет вернули. Строчку про стекло из брендбука вычеркнули. Рашиду Ханифовичу об этом, кажется, никто не сказал.
В ноябре заставку показали на торжественном собрании, на экранах в проходной и в перерывах городского телевидения. В цехах, где её транслировали, по словам Людмилы Аркадьевны, на вишнёвом кадре несколько человек одновременно сказали: «Восемьсот».
* * *
Синие очки Гоша привёз в Новороссийск и повесил на монитор.
Теперь, когда клиент просит сделать поярче, Гоша сначала смотрит на макет через кобальт и только потом делает. Мари однажды спросила, что это ему даёт.
— Отрезает лишнее, — сказал Гоша. — Видно, где шлак.
А когда в бюро в очередной раз зашёл спор о том, какого цвета лендинг теплообменников, терракотовый или всё-таки оранжевый, Гоша молча снял очки с монитора и протянул Фазу.
Фаз посмотрел через них на экран, долго смотрел и вернул очки. Спор в тот день закончился сам собой. Что Фаз увидел, он никому не рассказывает, а Гоша на все вопросы отвечает, что синий кобальтовый комбинат не взял, поэтому теперь он ничей и обсуждению с посторонними не подлежит.