Часть вторая. Производство

Мурманск

Капитан дальнего плавания Ефим Лукич приехал в Новороссийск в октябре семнадцатого, посмотреть, как грузят зерно.

Так он сказал на проходной зернового терминала, куда его провели знакомые, и так же сказал в бюро, куда он пришёл на следующий день, позвонив за час. Двадцать лет он водил суда в Певек и на Диксон, потом сошёл на берег и стал генеральным директором «Северного створа» — портовой компании в Мурманске, которая перегружает уголь, генеральные грузы и всё, что идёт в Арктику и из неё. Компания была не самая большая в порту, но у неё было то, чего не было у больших: причал, который не замерзает, кран, который поднимает девяносто тонн, и договор с перевозчиками, которые ходят по Северному морскому пути в Китай.

— У вас порт незамерзающий, — сказал он Фазу. — И у нас незамерзающий. Только у вас тепло, а у нас Гольфстрим. Два незамерзающих порта на двух концах страны. Я подумал, нам есть о чём поговорить.

Говорили три часа. В конце Ефим Лукич достал из портфеля длинный свёрток в газете и положил на стол переговорной.

— Это вам. С Чукотки ещё. Указка для презентаций.

Фаз развернул газету. Внутри была полированная кость сантиметров в пятьдесят, жёлтая, с гравировкой.

— Моржовая, — сказал Ефим Лукич. — Вы знаете, какая.

Фаз знал. Кость с тех пор лежит в переговорной под постером.

* * *

Бриф Ефим Лукич прислал через неделю, от руки, отсканированный, на четырёх листах в клетку.

Ему нужен был корпоративный сайт на трёх языках: русском, английском и китайском, потому что через «Створ» шли грузы в Китай, и китайские партнёры, по его словам, читали внимательнее всех и всё. Ему нужен был PR — «чтобы про нас в Москве знали, а не только в Мурманске», и это была единственная строчка в брифе, подчёркнутая дважды. И ему нужен был фильм о порте. Пятнадцать минут. «Чтобы показать на совете в Москве и на выставке в Шанхае, и чтобы не стыдно».

Мари посчитала бриф за день. Сайт, PR на год, фильм с выездной съёмкой. Сумма вышла такая, что Белк, увидев её, сказал «о» и пошёл перечитывать. Ефим Лукич согласовал её без торга и с одним условием: снимать в январе.

— Почему в январе? — спросил Фаз. — Там же темно.

— Поэтому, — сказал Ефим Лукич.

* * *

В Мурманск Фаз полетел восьмого января восемнадцатого года, с Гошей и оператором из ростовского представительства. Вылетали из Краснодара в плюс девять. Сели в минус двадцать шесть, в полдень, в темноте.

Полярная ночь в Мурманске длится сорок дней. Солнце в это время не встаёт вообще: в полдень над сопками на час-полтора становится синё, потом снова темно. Город при этом работает. Горят фонари, едут автобусы, в порту под прожекторами грузят уголь, и всё это в той же темноте, в которой здесь начинают утро и кончают вечер. Первые сутки Гоша спрашивал, который час, каждые двадцать минут. На вторые перестал.

— Цвет, — сказал он Фазу в такси из аэропорта. — Тут нет цвета. Тут всё синее, а свет жёлтый. Два цвета на весь город.

— Хватит?

— Для сайта хватит, — сказал Гоша и прижался лбом к стеклу. — Я вообще думаю, больше и не надо.

* * *

Порт ночью — это город внутри города. Прожекторы на мачтах, краны, у каждого крана своя тень, и тени длиннее кранов. Залив дымит: вода теплее воздуха на тридцать градусов, и над ней стоит пар, как над кастрюлей. Где-то в этом пару гудит буксир. Под ногами снег, перемешанный с угольной пылью, и через час съёмки у всех троих были чёрные ботинки и чёрные рукава.

Ефим Лукич показывал порт лично, в капитанской шапке, без шарфа. Он хотел, чтобы в фильме было главное. Главным он считал тоннаж за год, девяностотонный кран, суда под флагами шести стран, новый причал, который строили на следующий год, и замминистра, который приезжал летом.

Оператор снимал всё. Фаз ходил за Ефимом Лукичом и слушал. Гоша фотографировал свет.

На третий день Фаз попросил поднять его на кран.

* * *

Кабина девяностотонного крана висит на сорока метрах. Наверх ведёт лестница внутри фермы, и на высоте пятнадцати метров Фаз пожалел, что попросил, а на двадцати перестал жалеть, потому что стало некогда.

В кабине сидела крановщица. Её звали Зоя, ей было сорок семь, и она работала на этом кране одиннадцать лет. Смена двенадцать часов. В кабине тепло, гудит обогреватель, на приборной доске термос и фотография двух мальчиков в школьной форме. Внизу под прожекторами шла погрузка, и сверху было видно весь порт, залив в пару, огни города на сопках и чёрную полосу неба, в которой не было ничего.

— Вы солнце когда видели последний раз? — спросил Фаз.

Зоя посчитала.

— Второго декабря. Тридцать девять дней.

— Тяжело?

— Привыкаешь, — сказала она. — Тяжело в конце. Вот сейчас тяжело. Солнце уже должно быть, а его нет. Вы знаете, что оно появится в четверг?

— Нет.

— В четверг, в полдень. Минут на сорок, над той сопкой. — Она показала в темноту. — Внизу его ещё не видно будет, сопки закрывают. А отсюда видно. Я его каждый год вижу первой в порту. Иногда первой в городе. Мне потом звонят снизу и спрашивают: ну что, есть?

Она налила себе чаю из термоса, а Фазу не предложила, потому что второй кружки в кабине не было.

— Приезжайте в четверг, — сказала она. — Снимите. Это красивее крана.

* * *

В четверг они снимали из кабины Зои с одиннадцати утра.

Было синё, потом светлее. Над сопкой на той стороне залива проступила розовая полоска, потом жёлтая. В одиннадцать сорок восемь из-за сопки показался край солнца, маленький, красный, и встал не над горизонтом, а над самой линией горы, как будто выглянул из-за забора. Свет лёг на залив, на пар, на мачты прожекторов, и прожекторы стали лишними. Оператор снимал молча. Гоша не фотографировал.

Зоя взяла рацию.

— Есть, — сказала она вниз.

Через сорок минут солнце ушло обратно за сопку. В кабине стало синё. Зоя отвинтила крышку термоса и вернулась к погрузке.

* * *

Фильм смонтировали к марту. Пятнадцать минут. Тоннаж в нём был, и кран, и флаги, и причал, и всё, что хотел Ефим Лукич. Только начинался фильм в кабине, в темноте, с вопроса «вы солнце когда видели последний раз», а кончался словом «есть».

Ефим Лукич смотрел его в переговорной бюро, куда прилетел нарочно. Посмотрел. Потом попросил поставить ещё раз с середины. Потом спросил, где замминистра.

— На шестой минуте, — сказал Фаз. — Восемь секунд.

— Мало.

— Мало, — согласился Фаз.

Ефим Лукич долго молчал. Кость лежала на столе между ними.

— Оставьте, — сказал он. — Зою только не обрезайте. Ей мальчики в Питере учатся, пусть посмотрят, где мать работает.

* * *

PR-кампанию строили на четверге. Фаз отказался от пресс-релиза про тоннаж и отправил федеральным редакциям другое: в мурманском порту есть крановщица, которая каждый год первой в городе видит солнце после полярной ночи, и вот как это выглядит из кабины на сорока метрах. К письму прилагались две минуты из фильма.

Через неделю сюжет показал федеральный канал, потом про Зою написали в газетах, и в одной из статей, в самом конце, прозвучало название «Створа». Ефим Лукич позвонил и сказал, что на совете в Москве его в этот раз не перебили.

Сайт запустили в апреле. Главная была синей, с жёлтым светом в окне диспетчерской, и Гоша считал её лучшим, что сделал за год. Тексты к ней писал Виг. Китайская версия собирала больше всех просмотров, и китайские партнёры потом присылали Ефиму Лукичу вопросы про Зою.

* * *

Через полтора года, в начале июля девятнадцатого, Фаз был в ростовском представительстве и поздно вечером вышел пройтись по набережной Дона.

Было за полночь, тепло, тихо. По реке, против огней левого берега, шли баржи. Медленно, одна за другой, тёмные, с топовыми огнями. На второй под брезентом лежало что-то огромное, решётчатое, едва не в полбаржи длиной. Фаз узнал форму раньше, чем понял, что узнал: это была стрела портального крана.

Он спросил у рыбака на парапете, куда идут.

— На север, — сказал рыбак. — Через Волго-Дон, на Волгу, потом Волго-Балт и Беломорканал. Говорят, в Мурманск. Третью неделю идут.

Фаз сфотографировал баржи. Снимок получился плохой: тёмная вода, огни, силуэт стрелы. Он отправил его Ефиму Лукичу без подписи.

Ответ пришёл через минуту, хотя в Мурманске было то же время, за полночь. Ефим Лукич прислал фотографию порта. Тот же кран Зои, тот же залив, те же сопки, и над ними, низко, в половине первого ночи, стояло солнце.

Подпись была одна:

«У нас светло».