Часть вторая. Производство

Ташкент

Письмо пришло весной девятнадцатого, на английском, на общую почту бюро. Обращение было такое: «Dear International Center of Advertisement».

Леночка переслала его Фазу с пометкой «это нам?». Фаз прочитал и долго сидел, не отвечая.

Писал Азиз Рахимбердиев, Ташкент. Его семья держала текстильную фабрику: хлопок, постельное бельё, полотенца, скатерти, шестьсот человек. Год назад Азиз был в Милане на мебельном салоне, искал, кому продавать обивочную ткань, и на стенде фабрики Тессаринов взял русский каталог, потому что русский был единственным языком на стенде, который он читал свободно. На последней странице каталога мелким шрифтом стояло: «Тексты и дизайн: I.C.A. — International Center of Advertisement». Азиз решил, что такой центр ему и нужен. Фабрика выходила в Европу с домашним текстилем, и к хлопку у неё была ещё одна вещь, которой в Европе не было ни у кого: абровая ткань, икат, из маргиланских мастерских, вручную.

«Нужен бренд, — писал Азиз. — Название, знак, упаковка, сайт, съёмка. На трёх языках: узбекском, русском, английском. Приезжайте, посмотрите, что мы делаем. Летом у нас жарко, но плов лучше».

Марго открыла тетрадь на странице, где с прошлой весны стояло: «Ташкент. Кто делает икат». Поставила рядом галочку.

* * *

Ташкент в июле встречает жаром прямо у трапа, как будто открыли духовку. Сорок один в тени, и тени мало.

Азиз ждал у выхода сам, без водителя, в белой рубашке, на которой за весь день Фаз не увидел ни одного пятна пота. Ему было сорок, он говорил по-русски чище, чем половина клиентов бюро, и с порога спросил:

— Вы когда последний раз ели?

— В самолёте.

— Значит, не ели, — сказал Азиз. — Плов у нас едят утром. Завтра в одиннадцать, раньше нельзя: казан ещё не готов, позже нельзя: уже съели.

Утром он отвёз Фаза в плов-центр у телебашни, где в чёрных казанах размером с колодезный сруб одновременно доходило несколько сотен порций. Мужчины в тюбетейках ели молча и сосредоточенно, как работают. Женщин почти не было. Азиз объяснил, что утренний плов — мужское дело, а свадебный — общее, и что по тому, как человек ест плов, видно, как он будет вести дела.

— И как я буду?

— Вы взяли добавку и ни разу не посмотрели на часы, — сказал Азиз. — Значит, долго.

* * *

Фабрика стояла за городом: корпуса семидесятых, новые станки из Италии, швейный цех на триста машин. Здесь шили простыни, которые потом продавали в Москве под чужими именами, и полотенца, которые продавали в Турции под турецкими.

— Двадцать лет мы делаем чужие бренды, — сказал Азиз. — Хватит. Хочу свой.

Икат он показал отдельно, в Маргилане, за триста километров, через перевал. Мастерская была в старом доме с внутренним двором. Нити перевязывали узлами по рисунку и красили, потом снова перевязывали и снова красили, и только потом ткали, и рисунок проступал на ткани размытым, как будто ткань видели сквозь воду. Абр, сказал Азиз, — по-персидски облако. Потому что края у рисунка как у облака.

— Европа такого не видела, — сказал он. — Видела, но в музее.

* * *

Работали в Ташкенте неделю, по вечерам, когда спадала жара, на веранде у Азиза. Фаз диктовал, Мари и Виг слушали по видеосвязи из Новороссийска и записывали, Олег подключался, когда речь заходила о регистрации.

Названий было сто двенадцать. Отбрасывали их по одному.

«Шёлковый путь» во всех вариантах — по-русски, по-английски, по-узбекски. Мари нашла в реестрах больше четырёх тысяч товарных знаков с этими словами. Олег сказал, что зарегистрировать такое можно только как сорок первый вариант чего-нибудь.

«Тонг» — рассвет по-узбекски. Короткое, звонкое, красивое.

— По-английски tongs — это щипцы, — сказал Виг из Новороссийска. — Для угля. Европейская женщина положит на кровать простыню «Щипцы»?

«Пахта» — хлопок по-узбекски.

— По-русски пахта — это то, что остаётся, когда сбили масло, — сказала Мари. — Пахтанье. Я проверила.

Азиз долго смеялся.

— Двадцать лет продаю в Москву хлопок и не знал, что продаю сыворотку.

«Атлас» Азиз любил больше всех. По-узбекски атлас — шёлковый икат, тот самый, из Маргилана. По-русски атлас — гладкая блестящая ткань. По-английски атлас — книга с картами.

— Три языка, три значения, — сказал Азиз. — Это же хорошо?

— Это три покупателя, — сказал Фаз. — И каждый купит своё. Русский решит, что это блестящее. Англичанин решит, что это про путешествия. Только узбек поймёт, что это про облако. А мы ведь продаём облако.

Олег добавил, что «Атлас» зарегистрирован в Европе в текстильном классе одиннадцать раз.

* * *

В пятницу Азиз повёз их на Чорсу.

Базар под огромным зелёным куполом гудел, как трансформатор. Специи лежали горами: зира, барбарис, красный перец, сушёный базилик. Дальше шли сухофрукты, дальше тюбетейки, дальше ткани. У тканевых рядов Азиз остановился возле старухи, которая продавала абровые отрезы и не зазывала никого.

Он сказал ей что-то по-узбекски. Она ответила длинно, ткнула пальцем в соседний ряд, где продавец кричал на весь купол, и отвернулась к своим отрезам.

— Говорит, кто кричит, у того нитка слабая, — перевёл Азиз. — Это вежливо. Про соседа она сказала хуже, это я переводить не буду.

Фаз записал. Потом спросил, как по-узбекски будет «мастер». Не тот, кто начальник, а тот, кто умеет.

— Мохир, — сказал Азиз. — А женщина-мастерица — Мохира. Так зовут мою бабушку. Это она в Маргилане перевязывает нити. Она вам вчера чай наливала.

На веранде было тихо секунд десять. Потом Мари из Новороссийска сказала:

— По-английски читается без ошибок. По-русски — женское имя, ничего лишнего. В реестрах по текстилю пусто. Я проверяю итальянский.

Фаз позвонил Дарио в Тревизо и попросил его произнести одно слово.

— Мохира, — сказал Дарио в трубку, с ударением на «и», будто пробовал вино. — Звучит как женщина, которую хочется увидеть. Это ткань? Пришлите образцы. Мне нужна обивка на следующий сезон.

* * *

Съёмку сделали в Маргилане, в той самой мастерской. Модель привезли свою, из Новороссийска, вместе со светом, потому что у бюро к тому времени были свои модели — через playM@N — и свои осветители, и снимать ткань на человеке бюро умело лучше, чем ткань на манекене. Но на главном кадре модели нет.

На главном кадре бабушка Азиза, Мохира-опа, восемьдесят один год, сидит у станка в платке из собственной ткани. Её руки, нить, узлы. Лица почти не видно.

Фаз попросил через Азиза разрешения поставить её имя на этикетку. Она выслушала и ответила коротко.

— Говорит, пусть пишут, — перевёл Азиз. — Говорит, Европу она всё равно не увидит. Пусть Европа увидит, как она вяжет узел.

Больше она про это ничего не сказала и вернулась к станку. Фаз вышел во двор и некоторое время стоял у арыка.

* * *

В последний вечер Азиз позвал родню: дядю, двух братьев, мужа сестры, всех, кто имел в фабрике хоть какую-то долю. За столом он представлял Фаза каждому по очереди, по-узбекски, и в каждой фразе Фаз слышал два знакомых слова: «Сергей» и «ICA».

— Что вы им говорите? — спросил Фаз.

— Говорю, что это Сергей, — сказал Азиз, — у него международная контора, ICA. С итальянцами работает. Теперь с нами.

Фаз мог сказать, что международная контора состоит из строчки мелким шрифтом на стене одного венецианского павильона, одной открытки и его самого. Что юрлица у неё нет, договор с фабрикой подпишет бюро из Новороссийска, а смету посчитает Белк. Всё это было правдой.

Фаз кивнул дяде. Дядя кивнул в ответ, с уважением, и подвинул ему лучший кусок мяса.

* * *

Провожал Азиз сам, опять без водителя.

В машине, уже у аэропорта, он спросил:

— Сколько у вас партнёров? В вашей международной конторе.

— Вы второй, — сказал Фаз.

Азиз помолчал, глядя на дорогу.

— Хорошо, что не сотый, — сказал он. — Позовёте — приеду.

В самолёте Фаз открыл телефон и завёл новый контакт: «Азиз — ICA». Над ним в списке стоял единственный такой же: «Дарио — ICA».