Часть третья. Управление

Астрахань

В ту пятницу Фаз пришёл в клуб загорелым так, как не загорают на море: лоб и шея тёмные, а над бровями светлая полоса от кепки. Он сказал, что это Астрахань, и первые десять минут, пока расставляли шары, рассказывал не про Астрахань, а про то, что такое мыслевирус.

Это я у Баса взял, ещё на потоке, в пятнадцатом году. Он нам так и говорил: мем — это не картинка. Это мысль, которая размножается сама, через людей, как вирус через чихание. Слово придумал Докинз, а Бас его просто перевёл на язык продаж. И дал три признака. Первый: мысль пересказывается одной фразой. Второй: она немного абсурдная, настолько, чтобы её захотелось проверить или переслать со словами «ты видел?». Третий, самый трудный, на котором все сыпятся: продукт должен сидеть внутри мысли. Не рядом, не в подписи, а внутри. Иначе мысль уйдёт гулять, а продукт останется дома.

Он разбил. Два шара встали у борта рядом, как будто договорились.

Теперь Астрахань.

Двадцать второй год, июль. Звонит мне человек, Мурат Байтуганов. Бахчевод, тысяча восемьсот гектаров арбузов в низовьях, за Ахтубой. Отец сажал, дед сажал. Нашёл нас через сочинское представительство, потому что, сказал, «у вас там на сайте написано про вирусный маркетинг, а мне больше ничего не поможет».

Я спрашиваю: что случилось?

Он говорит: урожай. Лучший за десять лет. И никому не нужен. Оптовики, которые всегда приезжали, в этом году не приехали: у кого фуры стоят, у кого деньги кончились, у кого сети перестали брать, потому что сети в этом году всё пересчитывают и боятся. Цена на оптовом рынке — пять рублей за килограмм. Фура до Москвы стоит дороже, чем арбузы в ней.

Я говорю: Мурат Рашидович, приеду посмотрю.

Он забил своего, чисто, и пошёл вокруг стола, не торопясь.

* * *

Ехал машиной, через Элисту, через степь. Тысяча километров, и последние двести — такие, что кондиционер в машине работает, а ты всё равно чувствуешь, что снаружи сорок два. Ахтуба в этих местах — это не одна река, а сто: протоки, ерики, рукава, и через каждые десять минут мост.

Он встретил меня на краю поля. Высокий, в белой рубашке, в которой можно было выходить к гостям, и в кирзовых сапогах, в которых можно было выходить к арбузам.

И повёл меня не на хорошее поле, а на плохое.

Там стоял трактор с дисками. И трактор шёл по полю и запахивал арбузы в землю. Спелые. Целые. Полосатые. Диски их резали, и красное уходило в серую землю, и над полем стоял запах, которого я не забуду: сладкий и тяжёлый, как в погребе, где что-то разбилось.

Он говорит: это двести гектаров. Их нельзя продать. Убрать их стоит дороже, чем за них дадут. Поэтому — в землю. Будут удобрением.

И стоит, смотрит, руки за спиной.

Я спрашиваю: а кто их сажал?

Он говорит: я. Сам. В мае. Ночами, потому что днём жарко.

Тут Фаз долго мелил кий, хотя мелить там было уже нечего. Я не торопил.

* * *

Ладно. Вирус.

Вечером сидим у него во дворе, едим арбуз, потому что больше там есть нечего, всё арбуз. И я смотрю на ерик за забором, на протоку, и вижу: в протоке плавает арбуз. Один. Покачивается. Его, видно, мальчишки уронили с моста.

Я говорю: Мурат Рашидович, арбузы не тонут?

Он смотрит на меня как на приезжего. Говорит: конечно, не тонут. Их раньше по Волге баржами возили, и если баржа давала крен, арбузы шли по воде до самого Каспия. Мой дед рассказывал, рыбаки потом неделю ловили арбузы сетями вместе с воблой.

И вот в этот момент, понимаете, у меня в голове сложилась фраза. Одна фраза. Первый признак Баса.

«В Астрахани арбузы ловят сетями».

Он ударил. Шар ушёл в лузу так быстро, что я не успел посмотреть, какой.

* * *

Дальше было просто, но долго. Три недели.

Мы сделали праздник. Назвали его «Арбузная путина». Путина — это когда рыба идёт и её все ловят. Широкий ерик за полем Мурата, тихий, мелкий, тёплый, с песчаным берегом. В назначенное утро выше по течению с мостков отпускают в воду четыре тысячи арбузов. Арбузы плывут. А внизу стоят лодки, и в лодках семьи, и у всех сачки, подсачеки, бредни, у кого что. И ловят. Что поймал — твоё. Взрослый билет — двести рублей, дети бесплатно, арбуз в подарок каждому, даже тем, кто ничего не поймал. Леночка, у которой, если вы помните, когда-то был целый event-департамент из одного человека, вела по телефону подрядчиков: лодки, спасатели, медики, туалеты, шатры, и делала это так, что подрядчики потом спрашивали, где мы её взяли.

А главное было не праздник. Главное было снять так, чтобы вышел вирус.

Снимали как документальное кино. Никакой музыки, никаких улыбок в камеру. Рассвет над ериком. Старый рыбак в брезентовой куртке, настоящий, сосед Мурата, тянет сеть. Тянет тяжело. Сеть выходит из воды, а в ней — арбузы. Штук двенадцать. Полосатые, мокрые, блестят. Рыбак смотрит на них без всякого удивления, как на улов. И голос за кадром, ровный, как в программе про природу: «Путина в этом году хорошая. Идёт крупный, полосатый. Самые крупные экземпляры достигают двенадцати килограммов».

Сорок секунд. Всё.

* * *

Он остановился, потому что ему не нравилась позиция, и сыграл отыгрыш.

Выложили в четверг. К понедельнику ролик посмотрели одиннадцать миллионов. Его пересылали с подписью «у них что, арбузы в Волге водятся?», и с подписью «я тоже хочу на такую рыбалку», и без подписи вообще. Его переозвучили на сорок разных голосов. Блогер из Москвы приехал в Астрахань специально, чтобы поймать арбуз сетью, и снял про это свой ролик.

Вот второй признак. Абсурдно настолько, что надо проверить.

А третий чуть не провалился. Мне в понедельник утром написала Анна — она в ЦРУ отвечает за то, кому и куда, — одну строчку: «Красиво. А чьи арбузы?»

И она была права. Одиннадцать миллионов человек запомнили, что в Астрахани арбузы ловят сетями. Ни один не запомнил, что их растит Мурат Байтуганов. Мысль ушла гулять. Продукт остался дома.

Поэтому ко второй путине, через две недели, мы сделали одну вещь. На каждый из четырёх тысяч арбузов наклеили маленькую круглую наклейку. Белым по зелёному: «Байтуганов. Пойман в Астрахани». И всё. Когда человек вылавливал арбуз и снимал его на телефон, а снимали все, наклейка была в кадре. Когда пересылали — наклейка пересылалась вместе с арбузом. Продукт сел внутрь мысли. Третий признак.

* * *

А дальше случилось то, ради чего всё было.

Через три дня после второй путины Мурату позвонили закупщики федеральной сети. Сказали: нам нужны арбузы. Он говорит: какие? Они говорят: те, которых ловят. Он говорит: их не ловят, их выращивают, мы их просто в воду пускали. Они говорят: нам всё равно. Нам нужны с наклейкой.

К концу августа его арбузы стояли в магазинах этой сети. Под ценником — табличка, которую сеть сама придумала, мы ни при чём: «Арбуз астраханский. Пойман сетью». Оставшиеся поля убрали все до гектара. Трактор с дисками больше не выходил.

Мурат потом позвонил мне и сказал, что на следующий год посадит на двести гектаров больше. Я говорю: а продадите? Он говорит: не знаю. Но у меня теперь есть путина.

Он забил последний, восьмой, и пошёл ставить кий, но на полпути вернулся.

* * *

Да, чуть не забыл. Самое смешное.

После первой путины в бюро пришло официальное письмо из рыбоохраны. Вежливое, на бланке. Там было написано, что по имеющимся сведениям на ерике такого-то числа проводилось массовое любительское рыболовство с использованием сетей, а сети для любительского рыболовства запрещены. Просили дать пояснения.

Олег писал ответ два дня. К таким письмам он относится как к шахматной задаче. Ответ был на две страницы, со ссылками на закон о рыболовстве, на перечень водных биоресурсов и на ботанический справочник. Рыбоохрана прочитала, больше вопросов не задавала, и, говорят, ответ у них в управлении повесили на доску.

Последний абзац там был такой:

«Арбуз не является водным биологическим ресурсом, даже если плавает».