Часть четвёртая. Машина
Улан-Батор
До Улан-Батора Фаз ехал на машине, и об этом решении он потом не жалел.
Можно было лететь. Из Иркутска, где у бюро было представительство, самолёт идёт полтора часа. Но после двадцатого года Фаз полюбил дорогу, а с дорогой — то, что она делает с людьми: к концу второго дня в машине человек говорит то, чего не сказал бы ни на одной планёрке. Поэтому в июле двадцать четвёртого года он взял у иркутского представительства машину, на которой там ездят «на том, что заводится», взял Вига, который боялся самолётов меньше, чем Фаза за рулём, и поехал на юг. Вдоль Байкала до Улан-Удэ, через Кяхту на границу, оттуда ещё триста с лишним километров степи, в которой асфальт иногда кончался без предупреждения и начинался снова, тоже без предупреждения.
Виг всю дорогу читал вслух про Чингисхана. У него в машине было три книги и телефон, и он сверял одно с другим.
— Знаете, что самое смешное, Сергей Алексеевич? — сказал он где-то под Сухэ-Батором. — Тут все про него знают всё, и все — разное.
* * *
В Улан-Батор их позвала Оюунбилэг.
Её все звали Оюна, и она сразу попросила так и звать. Ей было сорок пять. В девяностых она училась в Иркутске и говорила по-русски лучше Белка, потом десять лет вела на монгольском телевидении утреннюю программу, потом ушла в продюсеры и снимала документальное кино и рекламу. На бюро она вышла через бурятского заказчика: года три назад ФБК делало сайт экспортёру фанеры из Улан-Удэ, и тот, отгружая контейнеры через Монголию в Китай, рассказал о сайте всем, кому мог. Оюна оказалась одной из этих всех: она снимала ролик той самой улан-баторской строительной компании, которая в двадцать первом году написала Солбону «We will be grateful too».
Задача у неё была такая. Ассоциация туроператоров Хэнтийского аймака, того самого, где восемьсот с лишним лет назад родился мальчик по имени Тэмуджин, вместе с администрацией аймака хотела туристический маршрут по местам Чингисхана. Нужно было имя маршрута, фирменный стиль, слоганы на четырёх языках — монгольском, русском, китайском и английском, сайт и сценарий трёхминутного фильма, который будут крутить в аэропорту и в самолётах.
— Почему не местное агентство? — спросил Фаз, когда они в первый вечер сидели у неё в студии, над пробками проспекта Мира.
— Потому что местное агентство сделает Чингисхана для монголов, — сказала Оюна. — А к нам едут не монголы. Мне нужен человек, который знает, как Чингисхана видят у вас. И кто-то, кто знает, как его видят в Пекине. И кто-то, кто знает, как его видят в Лондоне.
— Это три разных человека.
— Я слышала, у вас есть ICA. Международное.
— Есть, — сказал Фаз, помолчав секунду дольше, чем нужно.
— Значит, вы и есть три человека, — сказала Оюна и налила ему чаю с молоком и солью.
* * *
Над сайтом и стилем работали в Новороссийске и в Иркутске, через Битрикс, а смысл надо было найти здесь.
Первым делом Фаз сделал то, что в двадцать четвёртом году уже делали все: спросил машину. Задал ей вопрос прямо — как объяснить Чингисхана туристу из России, туристу из Китая и туристу из Европы, — и получил три аккуратных абзаца.
Оюна прочитала русский абзац и засмеялась так, что из соседней комнаты выглянул монтажёр.
— «Несмотря на неоднозначную роль в истории Руси», — прочитала она вслух. — Ваша машина нас боится.
Китайский абзац ей перевели, и она смеялась меньше. Китайский Чингисхан у машины выходил основателем династии, которая была почти своей. Английский был завоевателем, о жестокости которого «ведутся дискуссии».
— Три Чингисхана, — сказала Оюна. — И ни одного нашего. Для нас он не завоеватель. Он тот, кто сделал из нас один народ. Как вам объяснить… Вы же не говорите туристам: «Пётр Первый, несмотря на неоднозначную роль».
— Говорим, — сказал Виг. — Но тихо.
* * *
На третий день Оюна повезла их в Хэнтий. Зачем, она не объяснила, а Фаз не спросил.
Восемь часов на восток, последние три по степи, по колее, которая видна только водителю. Ночевать их поселили у семьи, которая держала лошадей для туристов. Юрта была настоящая, войлочная, с решётчатыми стенами, с печкой посередине и с отверстием в куполе, через которое ночью видно звёзды. На юрте стояла спутниковая тарелка. Рядом, на треноге, — солнечная панель. С решётки над кроватью свисал на проводе роутер, мигая зелёным, как ёлочная игрушка.
— Вай-фай, — сказал хозяйский сын, подросток лет пятнадцати, и показал пароль на бумажке, приколотой к двери.
Паролем было имя коня.
Виг посмотрел на роутер, на печку и на отверстие в куполе.
— Сергей Алексеевич, — сказал он. — Я сорок лет живу в квартире, где интернет хуже.
* * *
Наутро поехали верхом.
Фаз в последний раз сидел на лошади в детстве, Виг не сидел никогда, и оба это скрыли. Хозяин, по имени Ганболд, посмотрел, как они садятся, и молча дал Вигу самую старую и спокойную кобылу. Ехали весь день по долине Онона. Через каждые тридцать с чем-то километров Ганболд сворачивал к очередной юрте, где их ждали свежие лошади, а уставших оставляли.
На третьей смене Виг вдруг перестал жаловаться.
— Подождите, — сказал он. — Подождите. Он так всегда делает? Меняет лошадей через тридцать километров?
Оюна перевела. Ганболд пожал плечами и что-то ответил.
— Он говорит, так всегда делали, — сказала Оюна. — А я вам скажу, зачем я вас сюда везла восемь часов. Это старая дорога. При Чингисхане здесь были станции. Гонец приезжал, менял коня и ехал дальше. За день — двести километров, иногда больше. Называлось «өртөө». Ещё было слово «ям». Я хотела, чтобы вы это не прочитали, а отсидели.
Виг слез с кобылы. Было видно, что это стоит ему усилий.
— Ям, — сказал он. — Ям. Сергей Алексеевич, вы понимаете? «Ямщик». «Ямская слобода». «Вот мчится тройка удалая». Это монгольское слово. Мы двести лет поём песни про ямщиков, и ни один человек в России, кроме филологов и меня, не знает, откуда это слово.
* * *
Вечером, у печки, они собрали всё, что получилось, на одном листе.
Для китайского туриста ямская дорога — это та самая связь, по которой при династии Юань шли указы от Пекина до Волги. Для европейского — дорога, по которой ехал Марко Поло, показывая на станциях пайцзу, золотую пластину, которая открывала любые двери. Для русского — откуда взялись ямщики. Для монгола — то, что Чингисхан построил, а не то, что он разрушил.
Четыре Чингисхана никуда не делись. Но все четыре теперь ехали по одной дороге и меняли коней на одних станциях.
Маршрут назвали «Ямская дорога» — по-монгольски через «өртөө», по-английски через Örtöö Road. Вместо обычного туристического паспорта Гоша нарисовал пайцзу, деревянную, на шнурке. На каждой станции маршрута в неё выжигают знак. Кто собрал все девять, получает от аймака грамоту, которую Олег потом долго проверял на предмет того, не обязывает ли она бюро к чему-нибудь в Монголии.
Слоганы написали к утру. Английский Виг отдал проверять машине, и та вернула его без единой правки, что Виг воспринял как оскорбление. Китайский Оюна отнесла знакомому переводчику, потому что машина, по её словам, переводила на китайский «как вежливый иностранец». Русский Виг написал сам и никому не показывал до утра:
«Слово "ямщик" придумали здесь. Приезжайте посмотреть, откуда».
* * *
Утром, перед отъездом, бабушка Ганболда вышла из юрты с пиалой молока.
Она была очень старая, в синем дээле и в платке, и двигалась так, будто каждое движение у неё было на счету. Она встала лицом к дороге, по которой им предстояло ехать, и начала брызгать молоком в небо: ложкой, понемногу, на все стороны. Ничего не говорила. Просто брызгала, и капли на солнце становились видны на секунду, а потом пропадали.
— Это для вас, — тихо сказала Оюна. — Чтобы дорога была лёгкой. Так провожают тех, кто уезжает далеко.
Фаз стоял и не знал, куда деть руки. Его так провожали в последний раз, наверное, лет тридцать назад, и тоже не словами. Бабушка закончила, поклонилась дороге, не им, и ушла обратно в юрту. Ни один из них в то утро не достал телефон.
* * *
Фильм снимала студия Оюны, по сценарию Вига. Три минуты: гонец, станции, смена коней, пайцза в руке, ночная степь. В сценарии было двадцать две сцены.
Двадцать третью Оюна вставила сама, без согласования. Первые семь секунд фильма — старуха в синем дээле брызгает молоком в небо, лицом к дороге. В сценарии этого не было. В брифе этого не было. Виг, когда увидел, отмотал на начало и посмотрел ещё раз, а потом сказал, что это лучшая сцена в фильме и что её написал не он.
Осенью Оюна прислала письмо. Больше всего туристов в первый сезон приехало из России: Иркутск, Улан-Удэ, Новосибирск. Русский слоган разошёлся по пабликам про историю, в том числе по «Историческому угару» Вига, где Виг, разумеется, промолчал о своём авторстве.
В конце письма Оюна сделала приписку:
«Бабушка спрашивает, доехали ли вы. Я сказала, что доехали. И ещё. Если ваше ICA когда-нибудь будет собираться где-нибудь все вместе, позовите меня. Я не знаю, что это такое. Но я хочу быть там, где оно собирается».
Фаз переслал письмо Марго. Марго записала задачу: «ICA — собрание. Позвать Оюну». И ниже вторую: «Узнать, кто ещё так подписывается».