Часть четвёртая. Машина

Лифт

Пятница, январь двадцать шестого года. Бильярдный клуб на набережной в Новороссийске, второй стол от окна. Сергей Алексеевич пришёл с распечаткой, сложенной вдвое, и положил её на борт рядом с мелом. Я спросил, что это. Он ответил не сразу, а когда ответил, проговорил почти всю партию. Удары я оставил там, где они были.

Это я когда-то выложил в группу Eurecable. Году в девятнадцатом. Перевод американской статьи: «Как основать производственный кооператив. Руководство для фрилансера в ИТ-сфере». Тогда её прочитало человек сорок, из них тридцать девять, по-моему, Олег, который заходил проверить, не нарушает ли она чего-нибудь.

А на днях я её распечатал. Сам не знаю зачем. Сижу и перечитываю, как письмо, которое написал себе и забыл.

— Пирамиду разбейте вы. У вас рука легче.

Вы, наверное, заметили, что у нас стало меньше людей. В двадцать четвёртом в штате было под сотню, в семи городах. Сейчас — двадцать шесть. Остальные никуда не делись, они в Битриксе, в чатах, на планёрках, в проектах. Просто вышли из штата и стали тем, что Леночка однажды, от нечего делать, назвала в структуре компании «Кооперативом». Олег тогда написал записку, что машине в кооперативе не место, а про сам кооператив промолчал. Через полгода сам принёс мне устав.

Я его, знаете, когда поймал на этом? Он сидел над этой самой статьёй. Вот здесь, видите, подчёркнуто. «Принципы производственного кооператива — владение сотрудниками, демократическая система контроля, распределение прибыли согласно вкладу — могут быть прописаны в нормативных документах юридического лица любого типа». Олег — юрист. Он увидел в этой фразе то, что нужно юристу: не надо ничего ломать. Бюро остаётся бюро, юрлицо остаётся юрлицом, а внутри — договор на одиннадцать страниц, по которому каждый, кто работает, имеет голос, и по проектам голос у всех одинаковый. Мой тоже. Только вопрос, чья контора, на голосование не выносится: это Олег прописал отдельно.

Он прицелился в дальний, подумал и сыграл ближний. Забил.

А теперь про лифт.

У Пелевина в «KGBT+» есть барон Юнгер, и он рассказывает герою притчу из своего детства. Про человека, который всю жизнь поднимался по этажам огромного здания-пирамиды, из конторы в контору, с должности на должность, и наконец добрался до самого верха. А там — пустая комната с моторами для лифтов. Никакого начальства. Моторы гудят, кабины ездят, все внизу уверены, что наверху кто-то есть.

Я лет десять думал, что наверху у нас сижу я. Двенадцать лет бюро, а с ПМС все восемнадцать. Бюро ездит по этажам, а я наверху, при моторах, кручу. Клиенты, деньги, люди, кризис, ещё кризис. Это не жалоба, мне нравилось. Мастер, по Стужину, строит систему, которая потом работает без него, — но до этого «потом» он крутит. Я и крутил.

А прошлой осенью поднялся я, так сказать, к себе наверх и поймал себя на мысли. Стою в этой комнате, а моторы крутятся сами.

— Ваш удар.

Её крутит машина. Не в смысле «машина всё делает». Она ничего не решает: ей можно поручить текст, таблицу, код, перевод, макет, расшифровку, и она сделает быстрее нас всех, но ни разу ни одного решения. Только вот вся работа, ради которой раньше нужно было сидеть наверху у моторов, теперь крутится. Без меня. Отчёты к утру готовы. Каталоги готовы. Сайты, которые раньше делали месяц, делаются за вечер. Я стою в комнате с моторами, держу руку на рубильнике, а он мне больше не нужен, как будто я тут для красоты.

Смешно было другое. Олег это тоже заметил, только раньше. И сделал то, что Олег делает всегда, — написал регламент.

В регламенте сказано: любую работу машины проверяет человек. Хорошо. Через месяц Максим пришёл к Олегу и сказал: Олег, людей не хватает, давайте машину будет проверять другая машина. Олег подумал и разрешил. Через месяц Лёша пришёл и сказал: давайте вторую машину будет проверять третья. Олег подумал и разрешил. Вы понимаете, к чему шло? Лифт, который крутит машина, а ту — другая машина, а ту — третья. И в самом конце, над всеми ними, Олег вписал отдельной строкой: «Последнюю проверяет человек». Подчеркнул два раза.

Я спросил: какой человек? Он сказал: любой, кто готов за неё отвечать. Я спросил: а если таких не останется? Он посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Сергей Алексеевич, тогда и проверять будет нечего».

Он промазал свояка, выругался вполголоса без единого бранного слова и отошёл от стола.

Я эту статью, знаете, читал тогда как про других. Про американских фрилансеров, которым скучно одним. Там есть место, послушайте: «Изменения в технологиях либо в индустрии могут запросто уничтожить нишу, так усердно наработанную в течение многих лет». Я в девятнадцатом году это пролистнул. Какая ниша, какие технологии. У нас тогда очередь была на три месяца.

А вот это: «Кооператив из пяти человек может делать в пять раз больше работы, чем одиночка, но возросший объём также даёт новые перспективы». Это про нас сейчас. Двадцать шесть в штате и семьдесят в кооперативе, а проектов — больше, чем когда было сто в штате. Потому что каждый в кооперативе тянет своих клиентов и при этом берёт общие. Там это тоже написано, вот: «членам может быть позволено продолжать вести собственные проекты с уже существующими заказчиками, при условии, что они также занимаются поиском новых масштабных проектов». Я когда это прочитал во второй раз, мне стало неловко. Как будто кто-то шесть лет назад написал нам техзадание, а мы его выполнили, не читая.

— Нет, этот я не возьму. Тут нужен человек с руками помоложе.

Теперь самое смешное. Вы же видели наш сайт? Там на главной: «Мы — сообщество демиургов. Вступай в наши ряды». И кнопка: «Вписаться!» Мы это написали ещё до всякой машины, и я над этим потом сам смеялся. Какие демиурги, какие ряды, у нас бюро, штатное расписание, зарплата пятого и двадцатого.

А теперь у нас ровно это и есть. Сообщество. Ряды. Вписываются. На прошлой неделе вписался оператор из Сочи, который три года снимал для нас по договору. Сам пришёл, сказал: хочу голос. Ему дали голос.

Он забил подряд два шара и посмотрел на меня так, будто это я их забил.

Хотите, расскажу, когда я понял, что это уже не моё бюро, а наше?

В декабре было общее собрание. По видеосвязи, все семь городов, девяносто с чем-то человек на экране, лица как марки в альбоме. Решали, брать ли проект. Большой, федеральный, но неудобный: сеть, которая три года назад от нас ушла к московским, а теперь вернулась. Я был против. Обида, понимаете. Не профессиональная, человеческая. Я сказал своё, коротко. Потом проголосовали.

Меня переголосовали. Шестьдесят один против двадцати восьми. Впервые за восемнадцать лет.

Я сидел перед экраном и не знал, что чувствую. Потом понял. Облегчение. Как будто мне сказали: всё, можно спуститься из комнаты с моторами. Лифт едет. Моторы крутит машина. А кнопки этажей нажимают люди, и нажимают, между прочим, правильно: проект оказался лучшим за полгода.

Он долго натирал наклейку мелом. Дольше, чем нужно.

Была одна вещь, про которую я никому не рассказывал.

Когда закрывали этаж в Екатеринбурге — в представительстве осталось пятеро, им хватило двух комнат, остальное сдали, — Ксор перенёс последний сервер в облако. Я приехал посмотреть. Пустой опенспейс. Столы, на столах ничего. Провода из стены. В углу фикус. Большой, в кадке, его кто-то принёс ещё в семнадцатом, когда открывали представительство, и все эти годы поливали все по очереди, а значит, никто.

Уборщица спросила меня: «А цветок кому?» Я сказал: мне.

И повёз. В машине. Из Екатеринбурга в Новороссийск, две тысячи шестьсот километров. Он стоял на пассажирском сиденье, пристёгнутый, и на каждой заправке я выносил его подышать. Сейчас стоит у меня в кабинете. Растёт.

Он наконец ударил. Чисто, в угол.

Партию он выиграл. Распечатку оставил мне, на борту, рядом с мелом. А потом, у стойки, впервые за девять лет предложил заплатить за стол пополам.

— Кооператив, — объяснил он.