Часть четвёртая. Машина

Фнорд

В «Иллюминатусе!», книге семидесятых, которую в бюро цитировали ещё в статьях про иденьги, есть слово «фнорд». Его не видят. Оно напечатано в каждой газете, но людей с детства приучили его не замечать, и, не замечая, они чувствуют тревогу, сами не зная отчего.

Фаз перечитал эту книгу зимой двадцать шестого года, когда тексты бюро начали читать машины.

* * *

Валерий Игоревич позвонил в феврале. Завод теплообменников в Липецке, тот самый, терракотовый. Бюро работало с ними одиннадцатый год.

— Сергей Алексеевич, заявки упали. Не сильно, процентов на тридцать. Но третий месяц подряд.

— Сайт трогали?

— Ничего не трогали. Тот же. Ваш. Оранжевый.

— Терракотовый.

— Оранжевый, — сказал Валерий Игоревич с удовольствием. Это была их шутка. Ей шёл одиннадцатый год.

Мари разобрала статистику за вечер. Людей на сайт приходило меньше. Не потому, что сайт стал хуже. Потому что люди перестали приходить на сайты вообще.

Технический директор, который выбирает поставщика теплообменников для ТЭЦ, больше не открывал пятнадцать вкладок. Он задавал вопрос машине: «Кто делает пластинчатые теплообменники для ТЭЦ в Центральной России с поставкой за шесть недель?» Машина читала сайты за него — все пятнадцать, за секунду — и отвечала тремя строчками. Если завода Валерия Игоревича в этих строчках не было, на сайт никто не приходил.

— Получается, — сказала Мари, — наш читатель теперь не технический директор. Наш читатель — машина, которая пересказывает техническому директору.

* * *

Это был не только их кризис.

К двадцать шестому году машины делали всё, за что бюро когда-то брало деньги, и делали это бесплатно или почти. Сайт можно было написать за пять минут. Мари проверила: засекла время, дала машине бриф на сайт стоматологии, и через пять минут сайт был. Хороший. С текстами, картинками, ответами на частые вопросы и кнопкой записи. Мари показала его Гоше, Гоша поменял на нём цвет и сказал, что это лучшее, что он видел у стоматологий, и что ему от этого нехорошо.

Ленты соцсетей были забиты роликами, которые никто не снимал. Короткие видео для телефонов, по шестьдесят секунд, с людьми, которых не существовало, производились тысячами в час. Белк говорил, что клиенты на встречах стали задавать один и тот же вопрос, вежливо, без вызова: «А вы-то нам зачем?» И что на этот вопрос у него не было готового ответа, только формула про продажи, которые в целом хорошо, и он стеснялся её произносить.

Это был кризис, пятый на памяти бюро. В восьмом не было денег. В четырнадцатом не было денег у клиентов. В двадцатом не было людей в офисах. В двадцать втором закрылись площадки. В двадцать шестом всё было: деньги, люди, площадки. Не было только причины платить человеку.

* * *

С заводом начали с того, что умели.

— Машине всё равно, как написано, — сказал Фаз на планёрке. — Ей нужно, чтобы на странице было ясно: что завод делает, для кого, в какие сроки, с какими допусками. Чтобы это можно было пересказать, не перепутав.

— Значит, теперь пишем для неё? — спросила Кира.

— Для неё и для человека. Человек всё ещё приходит. Реже. Но когда приходит, он уже прочитал пересказ и пришёл проверить. Ему нужно, чтобы было живое. А машине нужно, чтобы было точное.

— Это два разных текста.

— Это один текст, — сказал Виг. — С фнордом.

— С чем? — спросила Кира.

— Со словом, которого человек не видит, а машина видит. Таблица допусков внизу страницы, которую человек пролистает. Сертификаты, которые он не откроет. Ответы на вопросы, которые человек не задаст, а машина задаст за него. Это всё фнорд. Человек его не замечает. А без него машина человека не приведёт.

— Какой же это фнорд, — сказала Мари. — Таблицу допусков технический директор читает первой. Он за ней и приходит. Это не то, чего человек не видит. Это то, чего не читаешь ты.

— Я не читаю, — согласился Виг. — Кира не читает. Ты читаешь, потому что ты Мари. А на сайт ходят люди, которые за пятнадцать лет привыкли, что внизу страницы ничего нет.

— По каким данным?

— По моим. Я сам такой.

Кира сказала, что это похоже на ключевые слова для поиска, которые джуны когда-то вставляли по четыре раза на двести слов.

— Похоже, — сказал Виг. — Только тогда это было видно и коряво. А теперь можно сделать невидимо. Это хуже.

Мари сказала, что «хуже» — не метрика, и что таблица допусков была на сайте завода и в шестнадцатом году, просто короче. Виг сказал, что тогда её писали для людей. Договорились они только о том, что переделывать надо, а как это называть, каждый остался при своём.

* * *

Сайт переделали за неделю. Раньше на это ушёл бы месяц.

Верх остался прежним: терракотовое поле, четыре слова — «Тепло, которое не останавливается», одна кнопка. И фотография Николая Петровича у станка, в масле. Николаю Петровичу было уже за семьдесят; он снялся для этого сайта в шестнадцатом году и с тех пор отказывался сниматься где-либо ещё. Это для человека.

Ниже, там, где человек, по мнению Вига, давно перестал листать, появилось то, что Виг называл фнордом, а Мари — нормальной технической страницей. Таблицы. Допуски. Сроки по регионам. Перечень ТЭЦ с годами поставок. Ответы на сорок вопросов, которые технические директора годами задавали менеджерам завода по телефону.

Вопросы Мари собрала за один вечер. Завод записывал звонки отдела продаж три года, и машина прослушала все записи за ночь, выписала вопросы, сгруппировала и посчитала, какой задают чаще. Год назад на это ушёл бы месяц работы двух человек. Ответы на вопросы машина не писала. Ответы Мари получила по телефону от Николая Петровича, который отвечал на каждый вопрос так, будто его оскорбили самим вопросом, и при этом ни разу не ошибся в цифре.

К концу марта завод снова появился в трёх строчках. Заявки вернулись.

* * *

В конце апреля снова ушли. Не все — треть.

Мари выяснила за день. Двое из трёх конкурентов завода переделали сайты так же. Таблицы, допуски, сорок вопросов. Сделали за пять минут, и не по наитию: их машина, судя по всему, прочитала сайт завода и поняла, что машинам такое нравится.

— Теперь мы для неё одинаковые, — сказала Мари. — Три одинаково понятных завода. Какой она назовёт первым, зависит от того, как сформулирован вопрос. Лотерея.

— А дальше?

— Дальше не знаю, — сказала Мари. — Данных нет.

Данные пришли сами, от Валерия Игоревича, в конце мая.

— Сергей Алексеевич, ко мне тут человек приезжал. Главный инженер ТЭЦ из Тамбова. Сам приехал, на машине. Говорит, спросил у машины, она назвала троих, все одинаковые. Ну, он и поехал по всем трём. Смотреть, у кого цех.

— И?

— У нас подписал. Говорит, у других цеха тоже есть, нормальные. А у нас Николай Петрович у станка. Тот, что на сайте. Он, говорит, думал, его машина нарисовала. А он живой. Стоит, ругается.

Фаз долго молчал в трубку.

— Валерий Игоревич. Сколько их таких было?

— Кто приехал? Трое за весну. Подписали двое.

* * *

На планёрке у завода, где показывали новый сайт, Валерий Игоревич посмотрел на первый экран и спросил:

— Сергей Алексеевич, вот вы скажите. Раз теперь читает машина. Ей цвет важен?

Фаз подумал.

— Нет.

— То есть оранжевый, синий — ей всё равно?

— Всё равно.

— А человек приходит реже?

— Реже.

Валерий Игоревич откинулся в кресле.

— Помните, мы в шестнадцатом ставили синюю версию? Тест. Синяя дала на четыре десятых меньше. Я тогда сказал, что синий тоже нормально. Вы меня потом цитировали.

— Раз двести.

— Ну вот. А теперь получается, что цвет вообще ни на что не влияет. Машина его не видит, а человек, который пришёл, уже всё решил по пересказу. Десять лет мы спорили о том, что ни на что не влияет.

— Тогда влияло, — сказал Фаз.

— Тогда влияло. А теперь нет. Значит, теперь можно синий?

— Теперь можно любой.

Валерий Игоревич вернулся к первому экрану. Терракотовое поле. Четыре слова. Кнопка. Николай Петрович у станка.

— Тогда оставьте оранжевый, — сказал он. — Привык.

* * *

Фаз рассказывал мне это за столом в пятницу. Рассказывал и не играл, стоял с кием, опершись.

— Знаете, что самое неприятное? Я выиграл. Десять лет спорил про цвет и выиграл. Оставили терракотовый.

— Это же хорошо.

— Я выиграл спор, который перестал существовать. Цвет выбрала машина. Не тем, что выбрала, а тем, что ей стало всё равно.

Он натёр наклейку.

— Десять лет я был прав. И теперь не могу проверить, был ли. Тест в шестнадцатом году — четыре десятых процента. А вдруг это был шум? Тогда я мог бы переспорить. А сейчас переспоривать не с кем: Валерий Игоревич оставил оранжевый, потому что привык.

Он помолчал.

— Я с машинами с университета знаком. Мы на кафедре учили сеть отличать одно от другого, а когда машина обыграла чемпиона мира по шахматам, пили за неё шампанское. Теперь она пишет сайт за пять минут, и я за неё уже не пью.

— А в бильярд? — спросил я.

Фаз посмотрел на стол.

— В бильярд не может. Чтобы ударить, нужно тело. Нужно наклониться, почувствовать сукно, промахнуться. В шахматы можно играть, не имея рук. Здесь — нельзя.

Он примерился к свояку у дальней лузы. Шар стоял так, что забить его мог бы и я.

— Вот это, — сказал он, — у нас пока и осталось. Подойти к столу. Приехать в Липецк и встать рядом с Николаем Петровичем. Главный инженер из Тамбова поехал смотреть не сайт. Он поехал смотреть, живой ли.

Он ударил и промазал. Свояк остался висеть у лузы.

— Это фнорд, — сказал он. — Вот он. Видите?

Я посмотрел на стол. Ничего не увидел, кроме висящего шара.

— Вот и я не вижу, — сказал Фаз. — А тревожно.