Часть четвёртая. Машина

Минус сорок два

Ерболат Сейтказы пришёл к бюро не через Белка и не через сайт. Его привела Оюна.

Два года назад бюро — за границей Фаз называл его ICA — сделало с Оюной в Монголии туристический маршрут по старой ямской дороге. Маршрут разошёлся, Оюна получила за него награду на какой-то азиатской туристической выставке и на банкете оказалась за одним столом с казахом, который строил в Астане дата-центр и жаловался, что инвесторы не понимают, что он строит. Оюна дала ему телефон Фаза. Фаз узнал об этом, когда Ерболат уже позвонил.

— Оюна сказала, вы — ICA, — сказал Ерболат в трубку. — Мне нужен ICA.

— Тогда я вас слушаю, — сказал Фаз.

* * *

В Астане был февраль. Минус тридцать восемь днём и ветер, который казахи называют таким словом, что Виг, услышав, записал его себе на ладони, чтобы не забыть.

Ерболату было пятьдесят два. Он был энергетик, из Экибастуза, сын человека, который строил подстанции в степи, и сам начинал с подстанций. Теперь его компания строила на окраине Астаны центр обработки данных высшего, четвёртого уровня надёжности. Четыре корпуса, и каждый размером с хороший завод.

Компания называлась «Кереге».

— Это что значит? — спросил Фаз на стройке, перекрикивая ветер.

— Кереге — решётка юрты, — сказал Ерболат. — Стена. Деревянная решётка, на которую натягивают войлок. Без неё юрты нет. — Он показал рукой на корпус, где монтажники ставили первые стойки в машинном зале. — Видите, как стоят? Ряд, ряд, ряд. Решётка. Мы строим машинам дом. Я подумал, пусть у них будет юрта.

Фаз смотрел на ряды стоек. За стеклом было минус тридцать восемь, внутри — ровно двадцать два, и так будет всегда, в любую погоду, двадцать четыре часа в сутки, на ближайшие двадцать пять лет.

— Оюна говорит, ICA — это люди в разных странах, — сказал Ерболат, не оборачиваясь. — Я за границей бываю чаще, чем дома. Тогда я тоже ICA.

* * *

Задача у Ерболата была двойная.

Первая — инвестиционная упаковка астанинского проекта. Сайт, презентация, документ для банков и фондов. Финансовая модель у Ерболата была своя, её считали серьёзные люди, но объяснить её человеку, который не строил подстанций, он не умел.

— Цифры хорошие? — спросил Фаз.

— Хорошие. Окупаемость шесть лет с небольшим. Инвесторы их не слышат.

Мари сидела над моделью три дня. Машина пересчитала её за минуту и сказала, что всё сходится. Мари пересчитала её вручную, по каждой строке, и нашла две ячейки, в которых всё сходилось по неправильной причине.

— Зачем вручную? — спросил Ерболат. — Машина же проверила.

— Машина проверила, что модель сходится, — сказала Мари. — Я проверила, что она сходится потому, что правильная. Это разные вещи.

Ерболат долго смотрел на неё. Потом сказал Фазу по-казахски что-то короткое, а потом, по-русски, уже ей:

— Машине я модель не доверю. А вам доверю.

Мари потом говорила, что это был лучший комплимент в её жизни, и что его сказали не ей, а её методу.

* * *

Вторая задача была дальше. Намного дальше: двенадцать тысяч километров, если по прямой.

Ерболат собирался строить второй такой же комплекс в Аргентине. Под Буэнос-Айресом, в северном промышленном коридоре, вдоль Панамериканы, где уже стояли заводы, шла оптика и была земля.

— Сколько земли? — спросил Фаз.

— Гектаров одиннадцать. Земля там есть. Вопрос, есть ли свет.

Бюро нужно было сделать сайт для аргентинских партнёров и инвесторов, на испанском и английском, без русского. И техническое задание на подбор участка, которое разошлют брокерам, землевладельцам и местному кооперативу электроснабжения.

ТЗ у Ерболата было. Астанинское. Его оставалось только перевести.

Перевела машина, за несколько минут. Испанский был безупречный: Кира показала текст знакомой преподавательнице из Ростова, и та сказала, что так пишут хорошие инженеры из Мадрида.

Через три дня этот текст прочитал Факундо.

* * *

Факундо Ларраменди был аргентинский партнёр Ерболата. Инженер-энергетик, лет сорока пяти, брокер промышленной земли в северном коридоре и, как он сам сказал при первом знакомстве по видеосвязи, «член совета кооператива, который продаёт вам электричество, так что будьте со мной вежливы».

Он прочитал испанское ТЗ и позвонил Фазу. Говорил по-английски, медленно, как говорят с людьми, которые могут не понять, и очень вежливо.

— Сергей, у меня несколько вопросов. Первый. Здесь написано, что требуется напряжение сто десять киловольт. У нас нет ста десяти. У нас тринадцать и две десятых, тридцать три и сто тридцать два. Второй. Здесь написано: «теплоснабжение с врезкой не далее двух километров». Сергей, в Буэнос-Айресе нет центрального отопления. Совсем. У кого газ, у кого кондиционер, у кого… — он поискал слово по-английски, не нашёл и сказал по-испански: — una frazada. Одеяло. Третий. Здесь написано: «категория надёжности электроснабжения вторая». Я искал в наших нормах. Такой категории не существует.

— А четвёртый?

Факундо помолчал.

— Четвёртый — расчётная температура наружного воздуха. Минус сорок два градуса.

— И что?

— Сергей, — сказал Факундо очень мягко. — В Буэнос-Айресе последний раз шёл снег в две тысячи седьмом году. Девятого июля. Люди выбегали на улицу и плакали. Это до сих пор показывают по телевизору в годовщину.

* * *

Олег читал оба текста — астанинский и испанский — два дня.

Потом пришёл к Фазу и сказал то, что Фаз потом много раз пересказывал, всякий раз почти дословно.

— Машина всё перевела правильно. В этом и беда. Она перевела слова, а не страну. Сто десять киловольт по-испански — это сто десять киловольт. Минус сорок два — это минус сорок два. Ошибки нет. Есть документ, который в Аргентине читается так: эти люди не понимают, куда пришли.

— Что делать?

— Переписать для страны. Не переводить, а переписать. — Олег положил на стол папку. — Я начал. Но сначала вот.

В папке лежал второй документ, который Олег написал сам. Аналитическая записка по подбору участков: шесть зон северного коридора, от Пилара до Сарате, прогнанных через стоп-факторы и критерии ТЗ, с весами и баллами, и отдельный раздел о том, что в астанинском ТЗ не сходится с аргентинскими нормами. А на первой странице, под заголовком, был абзац, который назывался «Что это за документ и чего в нём нет».

Фаз прочитал его вслух, потому что не поверил с первого раза:

«Это результат предварительного отбора зон, а не список конкретных участков. Доступа к аргентинскому кадастру у нас нет, поэтому кадастровых номеров, координат границ и цен конкретных участков здесь нет. Выдумывать их было бы вреднее, чем не приводить вовсе: документ предназначен для рассылки брокерам и сетевым организациям, и любая недостоверная деталь в нём обесценит весь запрос».

— Зачем ты это написал? — спросил Фаз. — Никто не пишет, чего в документе нет.

— Потому что я сначала попросил машину подобрать участки, — сказал Олег. — Она подобрала. Шесть штук. С кадастровыми номерами. С ценами. С координатами. Всё красиво, правильное количество цифр, правильный формат.

— И?

— И ни одного из этих участков не существует, Сергей Алексеевич. Она их выдумала. Не со зла. Её попросили назвать участки, а она не умеет сказать «не знаю». Я умею. Поэтому написал.

* * *

В апреле Фаз полетел в Буэнос-Айрес. Через Стамбул, двадцать девять часов в пути. Олег, который не летал никуда, отказался, но передал с Фазом распечатку исправленного ТЗ в пластиковой папке, как передают паспорт.

Факундо встретил его в аэропорту и сразу повёз на север, по Панамериканской трассе, на своей старой машине, в которой пахло мате. Они объехали за два дня все шесть зон: Пилар, где уже стоял чужой дата-центр и куда операторы связи давно провели волокно; Эскобар; Кампану с её нефтяными факелами; Сарате у широкой коричневой Параны. Факундо показывал на низкие поля и говорил «здесь Лухан выходит из берегов», и Фаз видел на стенах сараев следы прошлых паводков на высоте колена.

— Ваше ТЗ требует, чтобы площадка была на полметра выше уровня столетнего паводка, — сказал Факундо. — В Астане это формальность. Здесь это первый вопрос.

В Сарате он завёл Фаза в кооператив электроснабжения. Старое здание, деревянная стойка, очередь из пенсионеров, которые пришли платить по квитанциям. На стене висел список совета: имена, фамилии, ни одной должности крупнее «секретаря».

— Им владеют те, кто покупает свет, — сказал Факундо. — Каждый член — один голос. Хоть у тебя завод, хоть квартира.

— У нас тоже кооператив, — сказал Фаз.

— У вас? — Факундо удивился искренне. — Рекламный кооператив? Электричество нужно всем, Сергей. А реклама?

Фаз подумал.

— Реклама тоже нужна всем, — сказал он. — Только её никто не хочет покупать.

Факундо засмеялся так, что пенсионер в очереди обернулся.

* * *

Вечером, на участке под Сарате, где Факундо разжёг небольшой огонь для асадо прямо у края поля, Фаз сел на капот машины и долго смотрел на пустую траву, где когда-нибудь будут стоять четыре корпуса.

Факундо рассказывал, что здесь будет. Два независимых ввода питания с разных подстанций, каждый на полную нагрузку, с трассами, которые нигде не сходятся. Дизельные генераторы на двенадцать часов автономии, с полным резервом. Два оператора связи, ни одного общего колодца. Ремонт любой аварии — не дольше четырёх часов.

— Это всё для серверов? — спросил Фаз.

— Для машин, — сказал Факундо и пошёл переворачивать мясо.

Фаз вспомнил Ерболата, в Астане, в февральский ветер. Тот рассказал ему за обедом, без всякого повода, как его отец в семидесятых строил подстанции в степи и жил при этом в вагончике, в минус сорок, с печкой-буржуйкой, которая гасла под утро. Отцу было тогда двадцать шесть. Он простудил почки и умер в пятьдесят один. Ему никто не обещал ни двух независимых вводов, ни двенадцати часов автономии, ни ремонта за четыре часа.

Фаз смотрел на траву и думал, что и его собственному отцу никто не обещал. И Сан Санычу, который возит стройматериалы по трассе «Дон», и Зинаиде, которая двадцать лет в ночь. А машинам — обещали. С подписями, печатями и аргентинским кооперативом электроснабжения.

Факундо принёс ему мясо на доске. Фаз ел молча. Факундо тоже.

* * *

Испанский сайт запустили в мае. Без ста десяти киловольт. Без теплоснабжения. Без второй категории. Олег лично проверил, что ни одна из этих вещей не просочилась даже в метатеги.

Без минус сорока двух.

Через неделю Факундо написал Фазу:

«Сергей, вы убрали минус сорок два. Правильно убрали, из ТЗ. Но я должен вам кое-что сказать. Я показывал черновик брокерам, ещё тот, с ошибками. Они смеялись. Но они его запомнили. Все шестеро. Теперь, когда я звоню, они говорят: а, это те, которые строят при минус сорока двух. Они не помнят, сколько у вас мегаватт. Они помнят это».

И ниже:

«Верните его. Не в ТЗ. На страницу "О компании". Только одну строку».

Фаз переслал письмо Гоше. Гоша нашёл в архиве Ерболата фотографию стройки в Астане: февраль, ночь, прожекторы, снег по колено, монтажник в тулупе тащит кабель. Кира написала подпись в одну строку.

На испанском сайте компании «Кереге», на странице «О нас», появилась одна фотография и одна строка:

«Astaná, febrero. −42 °C. Construimos igual».

Астана, февраль. Минус сорок два. Строим всё равно.