Часть четвёртая. Машина

Триумвират

В пятницу, в шестом часу вечера, они сидели у Баса в Москве за тем же столом тёмного дерева, с царапиной от пепельницы, за которым восемь лет назад придумали ЦРУ. Анна — у окна, с блокнотом. Бас — в своём кресле, сигара на краю стола незажжённая. Фаз прилетел утром и успел только бросить сумку в гостинице.

— Вы обещали сказать, зачем вам был аудит, — сказал Фаз.

Бас взял сигару, покрутил в пальцах и положил обратно.

— Затем, что восемь лет назад вы прислали мне открытку из Венеции. Три буквы и «Упражнение сделано». — Он постучал костяшками по стеклу, под которым лежала та самая открытка, выцветшая, с загнутым уголком. — Восемь лет смотрю, как вы тянете бюро и не доходите до того, ради чего её отправили. В четверг вы видели, что тянуть больше не обязательно.

* * *

Фаз взял открытку из-под стекла, перевернул, прочитал собственный почерк и положил обратно, буквами вверх. Анна закрыла блокнот, что с ней бывало редко.

— Ну? — сказала она. — Рассказывайте. Вы же для этого прилетели, а не за протоколом.

И он рассказал. Не как диктуют, с паузами для записи, а как рассказывают то, что давно носили в себе и не произносили вслух.

Про вечер на набережной у Риальто, когда он купил открытку за полтора евро, чтобы было на чём писать, и придумал три буквы для титров чужого павильона. Про то, что уже в тот вечер это было больше чем вывеской. Дарио тогда сказал: «Звучит так, будто вы существуете лет сорок». А Фаз подумал, что ему хочется, чтобы это было правдой. Не контора под вывеской, а круг людей в разных странах. Таких, которые делают свою работу руками и головой, проверяют продукт на себе и узнают друг друга по трём буквам, как узнают по значку.

Про Ташкент, где Азиз первым назвал ICA «вашей международной конторой», и Фаз не стал поправлять. Про Улан-Батор и Оюну, которая просила позвать её, когда ICA соберётся. Про Астану, где Ерболат сказал: «Тогда я тоже ICA». Про Сарате, где Факундо жарил асадо на краю поля под будущий дата-центр и объяснял, что такое кооператив, в котором у каждого один голос.

— Пять человек, — сказал Фаз. — В пяти странах. И все пятеро подписываются этими буквами. Я их об этом не просил. Я им вообще ничего не предлагал. Я восемь лет делал вид, что это шутка для титров.

— А это не шутка, — сказал Бас.

— Не шутка, — согласился Фаз. — Это я придумал не для клиента, не для бюро и не для того, чтобы проверить на себе. Просто хочу, чтобы оно было.

* * *

Анна открыла блокнот обратно.

— Тогда по порядку, — сказала она. — Вы знаете, что сказать. Хорошо. Кому — этим пятерым и тем, кого они приведут. Куда — туда, где их удобно собрать. Это не Москва и не Новороссийск. Это там, где вы её придумали. — Она подчеркнула что-то два раза. — Что вам нужно от нас?

— Голосование, — сказал Фаз. — Мы восемь лет решаем втроём. Это тоже решаем втроём. Если я этим займусь всерьёз, ЦРУ и ГРУ какое-то время будут на вас.

— Они и так на нас, — сказала Анна. — С двадцатого года.

— Значит, ничего не меняется.

— Меняется, — сказал Бас. — Раньше вы делали вид, что у вас нет времени. Теперь у вас его нет на самом деле.

Голосовали так, как голосовали всегда: без листков, по кругу. Анна сказала «за». Бас сказал «за» и наконец раскурил сигару. Фаз сказал «за» последним, хотя первым это было его, и от этого все трое засмеялись.

* * *

Бас открыл деревянный ящик и протянул Фазу вторую сигару.

Фаз курил сигары только здесь, за этим столом, только с Басом и только тогда, когда Бас протягивал. За восемь лет это случилось раз двадцать. Он обрезал, раскурил, затянулся и не закашлялся, чем Анна, судя по лицу, была слегка разочарована. Сама она не курила. Она открыла окно: с улицы шумела июньская Москва, где-то внизу ругались из-за парковки.

Сигара горит сорок минут, и разговор с Басом длится ровно столько. Говорили о деле: что сказать Дарио, на каком языке писать Оюне, как объяснить Ерболату, что круг — это не холдинг. Анна считала вслух и записывала. Бас поправлял формулировки, как поправлял тридцать лет: убирал одно слово, и фраза начинала работать.

Когда от сигары остался короткий окурок, Бас положил его в пепельницу и посмотрел на открытку под стеклом.

— Знаете, что в этой истории самое смешное? — сказал он. — Вы восемь лет назад сделали упражнение и отчитались открыткой. А я так и не поставил оценку.

— И какая оценка?

— Поставлю, когда соберёте, — сказал Бас. — Я своих студентов знаю. Если поставить раньше, перестают делать.

— А некоторые перестают, если не поставить совсем, — сказал Фаз. — Девушка из Читы. Срубы из лиственницы. Сидела у вас в холле на чемодане.

Бас посмотрел на него. Было видно, что он ищет её в памяти и не находит. Студентов у него было много.

— Оксана, — сказал Фаз. — Сто двадцать тысяч. Баня три на четыре. Вернулась она?

— Половина возвращается.

— Я не про половину.

— Не знаю, Сергей Алексеевич. — Бас отодвинул пепельницу. — Правило было правильное. Я бы и сейчас её не пустил дальше.

— А я бы пустил. Я одиннадцать лет так думаю.

— Знаю.

Анна посмотрела на одного, потом на другого и записывать не стала. Этот спор был у них старше ЦРУ, и голосованием его не решали.

* * *

В понедельник Фаз приехал в головной офис к девяти и продиктовал Марго одну задачу. Длинную, с паузами, как диктуют то, о чём долго молчали.

Марго записала её на левой половине разворота, где у неё всегда стояли его задачи.

«ICA — собрать круг. Кто, где, когда».

Потом, по привычке, перешла на правую, чтобы записать вторую — ту, которую он не ставил, но которая из первой следовала. Подумала и записала:

«Проверить общую почту за восемнадцатый год».

Фаз видел, как она это пишет, и не спросил зачем. За двенадцать лет он научился не спрашивать.