Эпилог

Венеция

Эту историю он рассказывал мне в первую пятницу октября. Рассказывал дольше обычного и почти не играл: два раза подходил к столу, примерялся и отходил обратно, как будто удар мешал рассказу, а не наоборот.

— Вы в Венеции были? — спросил он, натирая наклейку. — Нет? Тогда слушайте внимательно, я буду врать только в деталях.

* * *

Палаццо оказалось на боковом канале, куда вапоретто не ходит. Последние двести метров надо идти пешком, через два мостика и арку, под которой пахнет водой и сыростью, как в подвале у бабушки. Дом, как и весь этот город, стоял на лиственничных сваях. Это Фаз знал не от Дарио: одиннадцать лет назад ему пыталась это рассказать женщина из Читы, и ей не дали договорить. Дверь — деревянная, без таблички, с латунным львом вместо ручки. Ровно в час её открыл Дарио.

Он постарел ровно на восемь лет и ни на день больше. Обнял, как обнимают итальянцы, по два раза в каждую сторону, и сказал:

— Вы опоздали на восемь лет и пришли минута в минуту. У нас в семье это считается вежливостью.

На лестнице висела фотография в рамке: мастерская, человек тридцать в фартуках, стружка на полу, внизу белой краской — «Tessarin 1926».

— Сто лет, — сказал Дарио, заметив, куда он смотрит. — Юбилеи фабрики у нас празднуют в этом доме, в первую неделю фестиваля, когда в городе все. Так завёл дед. Зал на первое сентября двадцать шестого года тётя записала в книгу ещё при отце. В восемнадцатом это был единственный день в будущем, про который я точно знал, где буду сидеть в час дня. Вечером здесь будут рабочие с фабрики. Обед — до них.

— Восемь лет я думал, что это магия, — сказал Фаз и натёр наклейку. — А это был юбилей мебельной фабрики.

Почему Дарио не подписал письмо и зачем оставил пустую строку, он так и не объяснил, а Фаз не спросил.

Наверху, в зале с окнами на канал, был накрыт стол на шесть человек. Четверо уже сидели.

— Знаете, что я почувствовал? — Фаз поставил кий у стены. — Что я пришёл на собрание клуба, который сам основал, и меня туда пустили как гостя.

Азиз встал первым. Он привёз с собой рулон иката — подарок, как он сказал, «для того кресла, про которое написано, что оно начинает просто быть». Оюна была в тёмном шёлковом дээле и с телефоном, на котором по видеосвязи сидела бабушка Ганболда из Хэнтия, та самая, что провожала их молоком, — хотела убедиться, что Фаз доехал. Ерболат сидел у окна в пиджаке без галстука, с видом человека, который всю ночь считал киловатты и теперь отдыхает. Факундо приехал из Буэнос-Айреса через Мадрид, привёз мате в тыкве с серебряной трубочкой и предложил всем попробовать до супа, что Дарио встретил стоически.

На столе, между хлебом и графином, лежала открытка. Та самая, с пятью подписями. Шестого места на обороте не было.

* * *

О деле заговорили после пасты.

Говорил Дарио, как хозяин. Остальные кивали так, что было понятно: всё это уже обсуждено, и не один раз, и без Фаза.

— Сергей, вы знаете, что происходит, — сказал Дарио. — Вы это видите раньше нас, потому что это происходит с вашей работой. Тексты делают машины. Каталоги делают машины. Видео для телефонов — машины, по тысяче в день. Через два года всё, что можно сделать без человека, будет стоить ноль.

— Уже стоит, — сказал Фаз.

— Ерболат строит машинам дома, — сказал Дарио. — Факундо ищет им землю и свет. Это хороший бизнес, и нам он понятен. Но есть второй вопрос. Если всё делают машины, за что люди будут платить людям?

Он сделал паузу, как делают паузу люди, которые этот вопрос уже задавали себе и кому-то ещё.

— Мы пятеро, — продолжил он, — начали подписываться этими тремя буквами, потому что нам было приятно. Как значок клуба. А потом выяснилось, что это работает. Когда я говорю миланскому дилеру «ICA», он думает, что за мной стоит контора на сорок лет. Азиз говорит то же самое в Париже. Оюна — в Сеуле. Ерболат — инвесторам в Дубае.

— Никто ни разу не спросил, что это, — сказала Оюна. — Ни разу.

— Это хорошая контора, — сказал Ерболат. — Только её нет.

— Мы хотим, чтобы она была, — сказал Дарио. — По-настоящему. Юридическое лицо здесь, в Италии. Офис здесь, в этом доме. Это дом моей тёти, она не возражает. Свой человек в каждой нашей стране. И один человек, который решает, о чём мы говорим. Как вам тогда сказал Бас: креативный директор.

— Откуда вы знаете, что мне говорил Бас?

— Бас приезжал в Милан, — сказал Дарио. — Позапрошлой весной. Читать лекцию. Мы ужинали.

— Тут я понял, — сказал Фаз и всё-таки подошёл к столу, — что Бас знал про этот обед раньше меня. Что именно он знал, я у него до сих пор не спросил.

Он ударил, не целясь. Свояк в угол упал так, как будто его об этом попросили.

* * *

— Мы предлагаем вам контракт, — сказал Дарио. — На вас. Лично. Креативный директор ICA. Три года. Живёте где хотите, но полгода — здесь. Остальное, как это говорят по-русски, обсуждается.

— А бюро?

Наступила тишина того сорта, который бывает, когда люди заранее договорились, кто будет отвечать на этот вопрос, и тот, кто должен, ещё не готов. Ответил Ерболат.

— Бюро — хорошее, — сказал он. — Мы все с ним работали. Но бюро — это компания со своими договорами, своими реквизитами и своим адресом в каждом документе. Это… — он поискал слово, — тяжело. Нам нужен человек, а не реквизиты.

— Понимаю.

— Нам нужны вы. Голова. Вы будете решать, о чём говорить. А делать будут… — Ерболат развёл руками, — машины. Мои машины, в моём доме. Это дешевле людей, и у машин нет паспорта.

Фаз допил воду.

— И вот тут, — сказал он мне, — я вспомнил одну книгу. Про банкира. Его позвал на обед президент банка и предложил соглашение. А потом он сам позвонил человеку, который давно его звал, и сказал: я приду, но не один. Возьму команду. Его спросили сколько. Он сказал: «Успешный бизнес — это люди». Я эту книгу читал лет пятнадцать назад и думал, что это красивая фраза для последней главы. А тут сижу в Венеции, и мне предлагают ровно то же, только наоборот: голову без тела.

* * *

— Нет, — сказал Фаз.

Дарио поднял брови и посмотрел на Ерболата. Ерболат смотрел в тарелку.

— Почему?

— Потому что вы предлагаете мне то, что у вас уже есть, — сказал Фаз. — Машины у вас есть. Дом для машин строит Ерболат. Голов, которые решают, о чём говорить, в Милане сто, и все умнее меня. — Он положил на стол руки. — В Риме вы водили меня по квартирам и спрашивали людей, где они сидят вечером. Во Флоренции синьор Беппе обтягивал кресло два часа. Машина не знает, где вы сидите вечером. Она не летала зимой в Мурманск и не ехала неделю вторым в кабине фуры по трассе «Дон», чтобы понять, когда водителю вставать. У меня в бюро двадцать шесть человек в штате и семьдесят в кооперативе. Это делали они.

Он помолчал.

— Поэтому контракт — не на меня. На кооператив. Все.

— Все — это сто человек, — сказал Ерболат.

— Девяносто шесть.

— Это невозможно.

— Тогда я поеду домой. Здесь очень красиво.

* * *

Торговались до кофе. Азиз дважды выходил звонить на балкон. Оюна показывала бабушке канал по видеосвязи и, кажется, советовалась с ней. Факундо молчал, пил мате и наконец сказал единственную длинную фразу за весь обед.

— У нас в кооперативе электроснабжения, — сказал он, — каждый член — один голос. Хоть у тебя завод, хоть квартира. Наш кооператив восемьдесят лет даёт свет половине провинции. Когда я пришёл в совет, мне сказали: Факундо, кооператив не может конкурировать с корпорацией. Я сказал: а мы и не конкурируем. Мы просто есть, и у нас горит свет. — Он поставил тыкву на стол. — Я голосую за то, что говорит Сергей. Пусть будет кооператив. Только пусть он будет здесь, в ICA, а не в одной стране.

Ерболат посмотрел на него долго, как смотрят на партнёра, которого знают пятнадцать лет и который опять сделал то, о чём не предупредил.

— Десять человек, — сказал Дарио. — Ключевых. Для начала. С остальными решим потом.

— Двадцать, — сказал Фаз. — Не считая меня. Остальные остаются в кооперативе, а кооператив работает на ICA как на клиента, с первым приоритетом. Живое присутствие, проверка на себе, всё, что машина сделать не может. Машины Ерболата — для всего остального.

— Нет, — сказал Ерболат.

Сказал без нажима, как говорят цифру.

— Я посчитал, пока Факундо говорил. Двадцать человек из России — это двадцать виз, двадцать договоров в пяти странах и платежи, которые идут по три недели и иногда возвращаются. Это деньги, которые я не вложу в стойки. Если через год окажется, что ваши люди дали то же, что машины дали бы за десятую часть, потеряю я. Не вы. Вы вернётесь в Новороссийск, у вас там бюро.

Фаз не стал делать вид, что у него есть на это ответ. Он долго размешивал сахар, которого не клал.

— Тогда так, — сказал он. — Год. Если через год ваши клиенты будут платить за их работу меньше, чем вы на них тратите, — считает Ерболат, не я, — люди едут домой. Кто едет и когда, решаю я и объясняю каждому сам. И поедут только те, кто сам согласится: я спрошу каждого до того, как подпишу за него. А сам остаюсь по контракту ещё на два года, один. Голова без тела, как вы и хотели.

— Это вы сейчас так говорите.

— Олег запишет.

— Олег запишет то, что вы скажете сегодня, — сказал Ерболат. — Я про то, что вы будете говорить через год двадцати людям.

Дарио посмотрел на Ерболата, потом на Фаза.

— Пятнадцать, — сказал он.

— Двадцать. И год.

Дарио долго крутил в пальцах кофейную ложечку.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Двадцать. Год. Контракт пока на вас одного, остальных оформим за месяц.

— Я против, — сказал Ерболат. — Подпишу, раз остальные за. Но запомните, что я был против.

— Запомню, — сказал Фаз.

Дарио протянул руку через стол.

— Считайте это джентльменским соглашением, Сергей.

Фаз пожал руку, и тут его разобрал смех, которого он не смог сдержать и за который потом извинялся перед всеми пятью по отдельности.

— Почему смеялись? — спросил я.

— Потому что у того банкира было так же. Ему предложили джентльменское соглашение, а оно ни к чему не обязывало: на бумаге ничего не было. Всё, о чём мы договорились за этим столом, держится ровно на том, что шестеро взрослых людей пожали друг другу руки над тарелкой с остывшей пастой, и один из шестерых при этом против. Олег, когда я ему рассказал, сказал, что это не сделка, а намерение, а намерения в гражданском кодексе не охраняются. Я сказал: идеи тоже не охраняются. Он сказал: вот именно.

* * *

После обеда Оюна отвела его к окну.

— Мы с Дарио решили одну вещь без вас, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы знали. ICA — центр рекламы. Но мы не хотим делать рекламу. Мы хотим делать то, что Дарио называет «этажом выше». Фильмы. Книги. То, за что люди платят сами, стоят в очереди и потом спорят годами. Здесь это и решают. — Она кивнула на канал, за которым через лагуну был Лидо, где в эту неделю показывали кино. — Первый сценарий нужен к следующему фестивалю. Нужна история про людей, которые делают рекламу. Смешная. Чтобы её читали и не знали, что это реклама.

— У меня такая уже пишется, — сказал Фаз.

— Кто пишет?

— Один человек, — сказал Фаз и посмотрел не на Оюну, а куда-то в сторону. — Не будем о нём.

* * *

Он замолчал, взял кий и наконец сыграл всерьёз. Шар пошёл от двух бортов в середину, стукнул о губку лузы и остался стоять на краю.

Фаз посмотрел на него, на меня и опять на шар.

— Ваш удар, — сказал он.

Я спросил, что он написал под пятью подписями на открытке. Он ведь наверняка расписался шестым.

— Ничего, — сказал он. — Там не было места. Дарио принёс новую.

— И?

— И я подписал её первым. Как и тогда. Это же моя контора. Я её придумал на набережной у Риальто, под вечер, на открытке за полтора евро. — Он натёр наклейку. — Просто за восемь лет она выросла, пока я смотрел в другую сторону. Как дети. Они растут не тогда, когда ты на них смотришь.