Эпилог

Джентльменское соглашение

Вместо эпилога

В последнюю пятницу октября я пришёл в клуб на набережной раньше обычного и принёс с собой то, что вы сейчас держите в руках. Распечатку на шестьсот с лишним страниц, в трёх папках. Девять лет пятничных партий.

Собирался я сказать ему всё сразу. Что записывал. Что не по памяти, а прямо за столом, в заметки телефона, пока он мелил кий. Что собрал из этого книгу и хочу её напечатать. И что не решался сказать раньше, потому что боялся: он перестанет рассказывать.

Про Венецию я к тому времени уже знал. Про Оюну и её сценарий «к следующему фестивалю» он мне рассказал сам, в начале месяца, и с тех пор я спал плохо.

Я положил папки на борт второго стола от окна и ждал.

* * *

Фаз пришёл в восемь. Посмотрел на папки. Снял куртку, повесил на крючок, взял со стойки кий, натёр наклейку.

— Это книга, — сказал я.

— Я знаю.

— Я записывал. С третьего года.

— Я знаю, — сказал он. — Вы кладёте телефон на борт экраном вниз, когда я начинаю рассказывать. И переворачиваете, когда я бью. Шесть лет. — Он поставил пирамиду. — Для каталы вы слишком честно держите телефон.

Он разбил. Два шара встали у луз, ни один не упал.

* * *

Я долго не мог начать. Он играл, я стоял с кием и не играл.

— Почему вы молчали? — спросил я наконец.

— А зачем было говорить?

— Вы могли запретить.

— Мог, — согласился он. — Тогда вы перестали бы записывать, а я перестал бы рассказывать. Мы бы играли молча. Вы плохо играете молча.

— Вы тоже.

— Я тоже.

Он забил первый шар за вечер. Аккуратно, без эффекта, как забивают, когда думают о другом.

— Я потом всё-таки рассказал Оюне про вас, — сказал он, не поднимая головы. — На пристани, уже перед отъездом. Она сказала одну вещь: что история, которую читают как смешную, работает лучше любой рекламы, если автор не знает, что пишет рекламу. Я с ней не согласен. Я думаю, автор должен знать. Иначе нечестно.

— Значит, я писал рекламу.

— Вы писали книгу. А реклама — это я. Я девять лет рассказывал вам истории, в которых бюро выглядит так, что к нему хочется прийти с деньгами.

— Не все, — сказал я. — Девушка из Читы на чемодане — не реклама. Кресло, которое после синьора Беппе некому будет обтягивать, — не реклама. Екатеринбург, где вы были против, — тоже.

— Я был против сроков.

— Мари говорит — против.

Он прицелился, долго, дольше, чем нужно для такого шара, и ударил мимо. Возражать не стал. Соглашаться тоже.

Больше мы об этом не говорили. Я и сейчас думаю, что прав я. Он, думаю, тоже.

* * *

Я сел на табурет у стены.

Вот почему, как я обещал в самом начале, в этой истории я выгляжу хуже всех. Шесть лет я проверял его истории — звонил людям, которых он называл, открывал сайты, листал старые страницы бюро, — и когда версия не сходилась, я не спрашивал. Записывал его и шёл дальше. Не спросил, что он пишет по ночам, про Екатеринбург спросил только в тот последний вечер, между ударами, не сказал ему, что купил в Краснодаре. Называл это тактом. Он писал по ночам своё — я записывал по пятницам его. И считал, что моя запись честнее, потому что я ничего не выдумываю.

А ведь я тоже не показывал. Шесть лет. И читал его, как читал когда-то руки над сукном, — и на пятом году всё ещё думал, что он не замечает телефона.

— Что вы хотите? — спросил я.

Фаз положил кий поперёк стола.

— Предложить джентльменское соглашение, — сказал он. — Я одно уже заключил в сентябре, научился. Условия такие. Книга — ваша. Целиком. Всё, что вы записали, и как записали, — ваше, я ничего не правлю и ничего не вычёркиваю. Даже про Боливию.

— Про Боливию я так ничего и не понял.

— Тем более. — Он чуть улыбнулся. — Бюро публикует её у себя на сайте, на отдельной странице, по новелле в неделю. Бесплатно и навсегда. Как тариф «Халява», только без звёздочки в договоре. Дальше ICA везёт её на фестиваль как сценарий: Оюне нужна история про людей, которые делают рекламу, и лучше, чем у вас, ни у кого нет. Если кто-нибудь когда-нибудь снимет по ней кино, ваше имя в титрах первое.

— А взамен?

— А взамен — пятницы. Вы продолжаете играть. Я продолжаю рассказывать. Вы продолжаете записывать. Только теперь телефон можно класть экраном вверх.

Я подумал.

— Это соглашение ни к чему нас не обязывает.

— Ни к чему, — согласился Фаз. — В этом его прелесть. — Он постучал костяшками по борту стола.

Я протянул ему руку через стол, как он мне в пятом году.

* * *

— Вы поедете ещё? — спросил я. — В Венецию.

Это был вопрос, на который он двадцать лет отвечал одинаково. Про всё: про клиентов, про сроки, про Боливию, про то, придёт ли Олег на корпоратив. «Будем посмотреть».

Он поставил кий к стене.

— Поеду, — сказал он. — Весной. С Марго, с Олегом и ещё с восемнадцатью. Двадцать человек, не считая меня. Я выторговал. На год, а дальше как получится.

— А пятницы?

— Полгода я там. — Он посмотрел на папки. — Так в контракте, это не торговалось. Полгода будете играть с маркёром.

— Значит, пятницы — когда мы оба в городе, — сказал я.

— Когда оба в городе, — согласился он.

— А остальные?

— А остальные — здесь. Кто-то должен проверять продукт на себе. Машина не может. — Он кивнул на стол. — Она и в бильярд не может. Нечем натереть наклейку.

* * *

Мы доигрывали партию.

Мне хотелось считать, что это та, четвёртая, которую мы начали в пятом году после рукопожатия и бросили, когда нас позвали к соседнему столу. Шары с того стола давно разошлись по чужим партиям, и сукно на нём перетягивали, наверное, раз десять. Но счёт я в тот вечер держал в голове так, будто мы продолжаем ту.

На этот раз он не рассказывал. Мы просто играли.

Русская пирамида до восьми шаров. Счёт был семь — семь. Последний шар стоял у средней лузы. Бить было мне.

Я прицелился и опустил кий.

— Можно вопрос?

— Последний.

— Почему Фаз?

Он засмеялся. Первый раз за вечер.

— Ник, — сказал он. — Девяносто восьмой год, форум, регистрация. Хотел взять godfather. Было занято. Взял fazzz, с тремя «зет», чтобы точно никто не отнял. А вслух все стали говорить «Фаз». Всё.

Я ждал продолжения. Его не было.

— И всё?

— И всё, — сказал он. — Вы разочарованы.

— Немного.

— Все разочаровываются, — сказал Фаз. — Поэтому никто и не верит.

Он кивнул на шар.

— Бейте.

Я ударил.

* * *

Когда мы выходили, было уже за полночь. На набережной горели краны зернового терминала, танкеры на рейде стояли как нарисованные, и пахло морем и мазутом, как пахнет в Новороссийске всегда, в любую погоду.

Он остановился у машины, открыл дверь и обернулся.

— Вы хотели знать, о чём книга, — сказал он. — Вы ведь девять лет слушаете, шесть записываете и до сих пор не знаете.

— Не знаю, — признался я.

— Я тоже, — сказал Фаз. — Но я знаю, где искать.

— Где?

Он посмотрел на клуб, на окна второго этажа, где над нашим столом ещё горела лампа и маркёр собирал шары.

— Креатив где-то рядом, — сказал он и сел в машину.